ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Жил-был Урод. Как правило, так начинаются сказки. Но, поскольку, наша сказка современная, вернее будет заявить, что ныне живет и здравствует наш Урод. Наш герой живет во времени так, как будто он, вроде и есть, но, в то же время, его как будто и нету. Но, в любом случае, его запах ощущается в эфире, и мы принимаем его существование как данность и вынуждены смириться с этим.
Это сказочный персонаж материализовался в наше современное время из глубин далеко запрятанных архетипов человеческого сознания. Простой подсчет показывает, что наличие Уродов в разные времена и среди разных народов было прямо пропорционально количеству тех же маньяков-садистов или великих композиторов или героев, существовавших в эпоху его земного пребывания. Былые времена Уродов уважали и почитали не меньше, чем, например, тех же героев. Но с изменением нравственной концепции в нашем обществе Уроды сместились на последнюю строку отверженных маргиналов и заняли там вполне твердую инвариантную позицию, то есть не изменяемую ни при каких обстоятельствах. Далеко не последний читатель уже провел параллель и понял с ехидной ухмылкой, что я заимствовал это имя у одного такого же отверженного пророка девятнадцатого века, который создал великое произведение среди прочих великих, и назвал своего героя с мышиной фамилией - Идиотом. Таким же успехом он мог бы его называть Кретином, но ситуация в его пользу никак не изменилась бы. В любом случае его участь была бы предрешена детерминированными (обусловленными) обстоятельствами того времени. Современные Уроды это прямые потомки классических Идиотов по отцовской линии, их формально отличает временной промежуток, плюс наличие средств современной техники и технологии, никак не влияющие на их самосознание не «иметь», а «быть», не «казаться», а «быть». Упомянутый пророк, как уже было сказано, не признанный в своем отечестве, более чем я уверен, долго ломал голову как называть своего героя, чтобы это выглядело как художественное произведение, а не как научная диссертация на медицинскую тему. У меня есть вполне обоснованные предположения, что вместо Идиота там должен был быть Урод, но – о времена, о нравы – уродами в те времена называли юродивых, этаких блаженных первой ступени на пути к канонизации. Наш могучий и великий потому и таким считается, что он как жернов перемалывает все, что сыплется ему в пасть и выдает совершенно за новое. Это может быть то, что называется всему голова, или то, что старого воробья не проведешь. Юродивый из какого-то языка (подозреваю – греческий) означает «безумный» со всеми последствиями. Тогда медицинские критерии еще отсутствовали, следовательно, не были основания для применения принудительных мер медицинского характера, что не позволяло превращать монастыри и церкви в психические стационары общего и специализированного типа с интенсивным наблюдением. Власти не ограничивали свободного передвижения юродивых по стране и выбора ими мест пребывания. Но юродивые могли блаженствовать в такой стране как наша, недолго. Их пример заразно отражался особенно на женщин, стремящихся к абсолютной свободе при отсутствии нравственных узд. Тогда эту архиважную задачу взвалил на свои плечи гегемон, одним размахом уничтожив этот чуждый пролетариату элемент единственным декретом. Но память с народа декретами и затопленными баржами не вытравишь, потому пришлось потрудиться лингвистам новой формации над новой этимологией, облачив ее в новую «народную» форму. Народность, партийность, классовость тогда были в большой моде, все должно было отражать волю и чаяния народа, что, впрочем, было вполне справедливо и смурфно, если бы эти смурфики не дискредитировали бы позже самую гуманную христианскую идею о всемирном братстве и любви. Юродивые продолжали прибывать, и возникала опасность критической массы. Помогла пролетарская медицина, со всей мощью обрушившаяся на недобитых. Советская психиатрия, триумфально в ногу шествующая вместе с Советской властью с восемнадцатого года, с успехом начала заполнять свои лаборатории на базе тех же монастырей и церквей подопытным материалом, придумывая ему новые понятия и определения. Так юродивые стали уродами, а не согласные с красной тонкой линией партии - врагами народа.
Юродивых не стало, а уроды были известны только узкому кругу специалистов. Из них потом отпочковались шизофреники – те, с которыми разговаривал сам Господь-Бог. Анекдот был такой : молитва - это когда ты разговариваешь с Богом, а когда Бог с тобой разговаривает, это уже шизофрения. Они тем более подлежали строгой изоляции из-за любви к Истине. Патология явно была медицинской. Как власть не старалась выбить дурь из головы этого богоносца пережитки его недавнего скотского невежества, но его «невежество» то тут, то там прорывалось наружу. В первые двадцать лет после «семидесяти лет», всем казалось, что Бог вернулся, вот сейчас заживем. Потом оказалось, что показалось, Бога нет и помине, есть только Его карикатура, изображенная новыми красками и в духе новейшего времени, все с той же сутью – подделка и обман. Но это совсем другая история и не входит в наше повествование.
Так вот, как уголовная субкультура вырвалась из запретной зоны исправительных лагерей и стала общественным достоянием, так и советская психиатрия формально изменив свое обличие, трансформировалась в современную цинично-торгашескую ветвь здравоохранения, где за деньги можно купить любой диагноз. Кроме объективного. Тот же классик сокрушался еще сто пятьдесят лет назад о том, что « медициной в последнее время начали злоупотреблять в юридической среде». Если перефразировать первого председателя ЧК, «нет такой области, куда не должна вмешиваться психиатрия». Самый лучший специалист, выиграв конкурс, обязательно споткнется о психиатра, куда его обязательно направит будущий его работодатель. Или психолог, или психоаналитик всегда дадут заключение о нецелесообразности. Но это тоже другая история.
Характерная особенность Урода в том, что он в жизни ничего решительно не приобретает, все, что врожденно в нем присутствует, в дальнейшем эти качества только приумножаются и гипертрофируются. Это в том смысле, что «русский человек особенно хорош тем, что он сам о себе прескверного мнения». Поскольку как преступники, так и Уроды национальности не имеют, будем считать, что вместо «русский человек» вполне подойдет и «уродливый». Это и есть нищета Духа и высшее проявление человеческой воли, о чем так долго говорили апологеты христианских добродетелей. Если принять во внимание постулат о том, что любая душа является априори христианской, то Уроды и есть самые передовые представители этой доктрины, по воле Божьей призванные нивелировать несправедливое соотношение добра и зла как в отдельно взятой индивидуальной душе, так и в целом – в масштабе отдельно взятой социальной группы. Самодостаточность Уродов умещается в одной простой формуле – или все или ничего. Истории известны случаи, когда у Уродов было все. Но очень мало. В этом и есть изюминка. Лучших мало. На вершине толпа не устоит. Вершина только для одного. Это и есть символ и идеал, куда некоторые устремляют свой взор. Парадокс в том, что Уроды никуда и не стремятся, их бег от всего и самого себя, неведомым образом их приводит к вершине, откуда один путь – только вниз. Тут начинается другая трагедия личности. Это как шелкопряд, вьет кокон, но и знает, что сам там и погибнет. Но упорно делает свое трагическое дело. Жертвует собой. Во имя каких целей ? Богом предписано ? Но, пожертвовав собой, он через какое-то время превращается в прекрасную бабочку, возродив в жизни тысячи личинок, будущих таких же, бабочек …
Урода среда не формирует, он вне среды. Он не нуждается в обществе, как раз – наоборот. Удовлетворив нужду в Уродах, среда им жестоко мстит, как черная вдова. Это замкнутый круг, устроенный Провидцем. Уроды идут на это, как агнцы на заклание, но в отличие от последних, с песнями, но грустными. Это есть философия обреченных как исходной ступени. Все становится ясно на высшей – духовной.
Идеалы Уродов недосягаемы и путь к ним проходит через личный ад. Страдания их вечный спутник и они научились наслаждаться ими. Они научились «радоваться препятствиям». Это «лишние люди», они только мешают не лишним. Они везде, в то же время их нигде нет. Если их зовут, то тут же жалеют о содеянном, и начинают их оскорблять. Уроды молчат и благодарят Богу за его милость, тем самым вызвав на себя еще больший гнев. Потому и они никуда не идут. Да никто и не зовет …
Нашего Урода мы рассматриваем уже как сформировавшего Урода. У него нет достоинств, которыми могло бы гордиться стадо, в котором он имеет счастье пребывать. Урод находится в этом стаде не по принуждению или в силу иных обстоятельств. Он не может дистанцироваться от своей социальной группы по нравственным причинам, которые он же для себя и установил. Вопрос выживаемости в физическом плане его не интересует, он одинаково несчастен или счастлив в любой другой обстановке. Впрочем, мы этого узнаем по мере развития диалога между персонажами. Урод и его визави это не разные персонажи, это - две половины одной души. К месту будет сказано :
«Ад и рай в небесах, - утверждают ханжи.
Я в себя взглянул – убедился во лжи.
Ад и рай – не круги во дворце мироздания,
Ад и рай – две половины души …»
Хотя в названии этой сказки нет понятия «беседа», не думаю, что это будет целенаправленный диалог воспитательного значения как для одного, так и для другого, хотя и этого нельзя исключить, но некий разговор имел место быть, а каким он был, этого мы попытаемся восстановить. С другой стороны, ИМЕЯ БОЛЬШОЙ ПРОБЕЛ МЕЖДУ ДВУМЯ ПОЛОВИНАМИ ДУШИ, я не жалею, что раскрываю душу перед не заслуживающими бисера и псами, которые поднимут меня на смех в лучшем случае, а худшем – обвинят «в подрыве основ», - а может и пожалеют, - что совершенно несправедливо, ибо я достоин по делам своим. Если бы существовало такое понятие как ОБЩЕСТВЕННАЯ ИСПОВЕДЬ, я бы изменил название этой сказки.
Даже «сказка» много сказано, это был всего лишь сон, который приснился Уроду, и почему-то совершенно ему не запомнился. Но этот сон привлек мое внимание тем, что, я его где-то видел, скорее всего – наяву.
Это был обычный день – день в календаре, месяц, год, четырнадцатый год двадцать первого века. В наступающих сумерках вдоль стен старых домов восемнадцатого века, готовых вот-вот обрушиться на голову несчастных прохожих, волоча ноги, неуклюже, следовательно, обреченно передвигался человек, одетый совершенно не по сезону. Зима начала этого года не отличалась от тех трехсот, которых «воспевали» писатели и поэты этого Великого Города, по недоразумению обоснованного здесь вместо всего лишь военно-морского гарнизона, как например, ЗАТО Полярный. Как всегда, и сегодня погода располагала только одному – найти теплое убежище и хоть немного согреться. Таких типов в городе можно встречать в каждом темном углу. Или это беглые преступники, или полицейские агенты, либо просто – художники высшего класса, ищущие своих муз среди грязи, серости, холода или подонков. Разумеется, этот современный город не такой более, как тогда или в недавнем прошлом, на каждом шагу можно было наткнуться на питейное заведение, где можно было опрокинуть стопку-другую, и побрести дальше. Наш человек не был из таких, ему ничего не нужно было ни в кабаках, ни в городе, ни в целом мире. Он сам не знал, что ему вообще надо. Его убийственная прогулка совершенно была лишена смысла либо совсем полна была смысла, он как раз сейчас об этом размышлял, но, как всегда, не придя ни какому окончательному выводу, он решил полностью полагаться случаю и забрел в первый попавшийся кабак, который находился аккурат в подвале старого дома или как говорят, в цокольном помещении.
Вывеска заведения так и гласила – Кабак «Шалаш». Задом наперед также выходила, что как не крути, кабак есть шалаш. Человек подумал, что если слова соответствуют содержанию, и это есть идеал, значит, он пришел по адресу.
Наш посетитель кабака первым делом свернул в туалет, чтобы облегчить свое переработанное содержание и помыть руки. Сломанная ручка двери туалета с внешней стороны призывала к бдительности, а тусклая лампа в самом туалете к внимательности при совершении обряда. Неисправный сливной бачок, из которого с журчанием текла вода, свидетельствовала о наличии жизни в таком сумраке. Туалетной бумаги не было нигде, а в углу лежала куча разорванных газет разных издательств, в том числе и со шрифтами на латыни. Пока человек сосредоточенно справлял малую нужду в давно не очищенный унитаз позднесоветской промышленности, успел заметить, что газета принадлежит одному из издательств города Баку, периодически доставляемая в Великий Город в пропагандистских целях. Человек сам неоднократно держал эту газету в руках, но каждый раз со вздохом выбрасывал в мусорный контейнер из-за ее раболепного и цинично-ложного содержания. Тут его осенила мысль, что он случайно забрел в азербайджанский кабак, где, как правило, туалеты содержатся именно в таком состоянии...