На автобусной остановке сидела бабулька с ярким боевым макияжем. Красные губы, оранжевые щеки и синие густые тени. В одной руке она держала поводок с суетливой собачкой, во второй – сигарету. Бабулька неторопливо затягивалась и смотрела на действительность снисходительно. Собачка бессмысленно егозила. Взгляд бабульки говорил – ну давай, чертов коронавирус, приходи, и посмотрим кто кого. Я, проходя мимо, в очередной раз убедилась, что накрашенные бабульки – чертовски отважный и жизнелюбивый вид.
Раньше я плохо относилась к накрашенным бабулькам. Думала, они и так плохо выглядят, зачем ещё внимание привлекать. Но с некоторых пор, а именно, с тех пор, как стала предчувствовать накрашенную бабульку в себе, мое мнение кардинально изменилось.
Честно сказать, после сорока появляется искушение забить на внешность: какая разница, все равно никто особо не смотрит. Для большинства незнакомых людей становишься незаметной, а уж знакомым и подавно плевать. И это, на самом деле, огромное облегчение, можно расслабиться. Но в этом и соблазн.
И вот, возвращаясь к накрашенным бабулькам - это какая должна быть жажда к жизни, к красоте, какая смелость, чтобы и в семьдесят ходить с накрашенными губами, нарисованными стрелками и щеками в морковный цвет? За такую жизненную отвагу я готова их бесконечно уважать.
Надеюсь, сама я, когда мне будет за семьдесят, стану носить самый экстремальный мейк: красные брови, салатовые ресницы, волосы, крашенные в фиолетовый цвет. Ведь верили же аборигены Папуа-Новой Гвинеи, что можно отпугнуть смерть.