А они шли на север – такие бесстрашные и красивые. Ломились, сказал бы я, но лучше придерживаться литературного языка. Они шли и шли, потеряв счёт шагам, времени, потеряв счёт всему, что поддаётся счёту (2 горошины на ладони – для них уже бессчетное число горошин, бесчисленное, бесконечное). Они упирались в ночь – всеми силами, дружно, в такт. Это даже какая-то музыка – представьте, это бессчётное множество и все как Один. Представьте, это Одно существо, помноженное на столько, сколько и посчитать нельзя. Они упирались в ночь.
Если и было для них что-то важное, то она – чёрная Королева их бесконечной партии (это место назвали «слишком прилизанным», поэтому запомните его хорошенько, оно здесь ненадолго). Так вот она, вся Чёрная, молчащая, вся – ни единого слова, вся - застывшее ожидание, вся – соляной столп, и вся – не отвести глаз какая красивая. Стоит у них на пути. Молчащая.
И вот север прекращается, как прекращается всё перед полным молчанием. И дальше путь заказан – прямо в объятия этой красивой Чёрной. Прямо на руки этой молчащей ждущей. Прямо в навсегда. Навсегда напрямую.
И вот – от края до края – всё у неё в руках. И даже север, куда они шли сколько себя помнят. Выходит, что так – только к ней и идти. В чёрную-чёрную. На небе – ни облачка, на небе – ни жалкого птичьего выкрика, на небе – ни одного вздоха. Все дружно опускаются в ночь. Все, кто боится и ждёт, все кто ждёт без страха. Все - опустив глаза. И самые дальние, самые яркие маяки (маяки-испалины) отвели свои опухшие веки, чтобы не коснуться чёрного Ничего, чтобы ничего не коснулось Чёрного.
Будь там хоть один неспящий, он бы услышал шелест травы и запах маков и может быть даже шум воды, но у того чёрного свидетелей не было. Да и было ли это Чёрное, никто сказать не посмел – а может быть они дошли до Севера, кто их знает? Может быть они дошли – такие бесстрашные и красивые. До самого Севера. Может быть.
