Автор: Александр Лышков
«Все действующие лица, места и события в этой книге – подлинные. Некоторые высказывания и мысли по необходимости сочинены автором. Ни одно из имён не изменено ради того, чтобы оградить невиновных, ибо Господь Бог хранит невинных по долгу своей небесной службы»*.
Курт Воннегут, «Сирены Титана».
*Имена сохранены полностью, фамилии – лишь отчасти.
Сосновый аромат перемешивается с запахом дешёвого табака. Странное сочетание. Хотя и то и другое – запахи смолы, с той лишь разницей, что первый – её самой, а второй – продуктов её сгорания, что в конечном счёте не столь уж чуждо друг другу. Но это не единственный диссонанс в восприятии окружающей обстановки. Визуальные и акустические образы тоже довольно противоречивы. Стойка бара из тяжёлых, нетёсаных брёвен, сиденья из обрубков поменьше, небрежно увенчанные витками толстой пеньки. Грубо струганные, плохо подогнанные доски пола, не столь заметные в полумраке помещения, легко ощутимы даже сквозь толстую подошву сапог. Нет, не дамских, на вошедшей в моду толстой платформе – тех, в которых нередко заходят сюда после нелёгкого трудового дня первые посетители, чтобы перекурить и обмолвиться парой слов перед тем, как скинуть ватник и растянуться на койке. В углу – несколько столиков из перевёрнутых кряжистых пней, каждый в окружении пары – тройки брёвен-коротышей, таких же незатейливых, как и эти столики, импровизированных сидений. И любому, впервые увидевшему этот интерьер, становится ясно, что у здешнего декоратора был небогатый выбор подручного материала.
И тем большим контрастом на фоне всего этого – высокий, пронзительно чистый голос Яна Гилана, надрывно поющий о сладком, невинном ребёнке, который лишь со временем научится отличить добро от зла, и что он никогда не сумеет избежать дурных поступков, и что ему лучше закрыть глаза и пригнуть голову в ожидании случайного рикошета. Потому что слепой стрелок, которому провидение доверило вершить человеческие судьбы, расчехлил свой автомат и уже положил палец на спусковой крючок.
Нет, испытать подобную участь им, студентам престижного советского вуза, пожалуй, вряд ли будет суждено. Это там у них, на западе, всегда найдётся повод для пессимизма и уныния. А здесь, если верить всем прогнозам, уже нынешнему поколению предстоит жить при коммунизме, в обществе, свободном от неравенства, насилия и произвола. Тех самых пороков, которые губят души людей и коверкают их судьбы. А до наступления этого светлого будущего осталось лет семь, от силы десять. Правда, этот срок этот может быть отодвинут ещё на какое-то время, что обусловлено постоянно усложняющейся международной обстановкой и усиливающимся противодействием со стороны обреченного на неизбежный крах мира капитала. Но наступит он неизбежно, и строят его дружно все члены советского общества, каждый на своём участке этого грандиозного строительства. И они, в данный момент бойцы стройотряда, в меру своих сил тоже призваны приблизить этот светлый момент.
Олег сидит на привычном месте, в углу этого заведения. На перевёрнутом пеньке стакан с остатками грога. Рядом никого. Бармен что-то привычно бодяжит у себя под стойкой. Мысли блуждают. Они то уводят его в недалёкое прошлое, к событиям, предшествующим их отъезду сюда, то цепляются за несущиеся из динамика слова и вновь возвращают к настоящему.
«You better close your eyes…»
Психоделический, щемящий душу рефрен, сдавленно-протяжное завывание солиста, в котором слышится тоска о чём-но несбывшимся или о том, что ушло безвозвратно и что уже невозможно поправить.
«Оu-о-u, оu-о-u, ou-o, wait for the ricochet».
Вопросы невольно возникают и множатся в голове, не находя ответа. Закрыть глаза… Зачем? Или на что? А так ли уж разнятся люди там и здесь? И разве способно справедливое устройство общества изменить тысячелетиями утверждаемое в человеке представления о способах выживания в этом жестоком мире, основанных далеко не на бескорыстии и любви к ближнему? Ведь даже с укоренением христианских взглядов и прочих религиозно-гуманистических концепций в сознании миллионов людей намного лучшим человечество вряд ли стало. Так кто тут прав – партийный функционер, провожающий их сюда и источающего патриотический елей с высокой трибуны, или бунтарь-певец, рвущий глотку в стремлении достучаться до одурманенного потоками пропаганды сознания современников? И почему серость и чванство так часто одерживает верх? И так ли уж слеп тот стрелок, который посылает пули возмездия в невидимые цели, и случаен ли их рикошет…
* * *
С этим стройотрядом как-то сразу всё не заладилось. На первое же его организационное собрание друзья опоздали. Тогда этому никто из них не придал значения, но позже припоминали и его, как и любое подобного рода событие, способное послужить предвестником чего-либо. Хотя каждый знает по себе, что при желании любой намёк можно трактовать, как явное или скрытое предупреждение судьбы. И часто прибегают к этому, пытаясь списать всё на слепую волю рока.
Но если отвлечься от подобного рода предзнаменований и их трактовок, то всё происходящее с ними развивалось довольно закономерно. К тому же этот стройотряд был их первым блином, который, как известно, часто выходит комом, и трудно было бы ожидать от него чего-то большего. Но большее всё же случилось, но не совсем в ожидаемом.
Поездка на картошку сразу после окончания вступительных экзаменов, которую с некоторой натяжкой можно было бы зачесть в качестве этого блина, и если не блина, то хотя бы лепёшки-драника, была не в счёт. А уж она-то точно вышла комом просто по той причине, что из той небольшой суммы, что они тогда заработали, руководство института вычло стоимость одеял. Причём тут одеяла – спросите вы. А при том, что машина, на которой казённое имущество увозилось из колхоза, перевернулась, и одеяла оказались основательно подпорчены. Убытки же, как это часто водится, повесили на студентов. Как будто они подстроили эту аварию!
Впрочем, тех денег Олегу вполне хватило на коробку конфет и бутылку марочного кальвадоса, которую он торжественно вручил родителям по возвращении домой. Всё-таки первый заработок. И если не считать этой досадной аварии и нескончаемых дождей, картофельная экспедиция всё же не была столь уж плоха: за её время все они, вчерашние школяры и домоседы, вырвавшиеся из-под плотной родительской опеки, перезнакомились друг с другом, обросли дружескими привязками и как-то сразу повзрослели, Да и, честно говоря, стройотрядом-то эту хронически затеваемую эпопею по спасению гибнущего в хлябях распутицы урожая называть нелепо.
Но вот сейчас они, полные юношеского энтузиазма, облачённые в новенькую зелёную униформу с гордым именем отряда на кармане и с эмблемой корабелки на плече, уж точно займутся настоящим делом и к тому же, дай Бог, заработают теперь уже вполне приличные деньги. А основания к этому имеются – о некоторых удачных в этом смысле трудовых десантах в их среде хаживают легенды.
Но этим смелым надеждам не суждено было сбыться. И вовсе не потому, что гордое имя их отряда «Прометей» было выбрано несколько опрометчиво. Ведь им предстояло построить лежнёвую дорогу, проходящую через лес, а в лесу, как известно, всякому, несущему огонь, находиться не то, чтобы не рекомендовано, но и крайне опасно. И даже полубогу. О чём думали эти комсомольские вожаки?
Хотя не исключено, что им спустили разнарядку сверху, и выбора просто не было. Как бы там ни было, пожара на объекте строительства всё же удалось избежать. Но он не обошёл стороной барак, в котором они жили, отработав свою кармическую функцию. К счастью, тогда обошлось без фатальных последствий.
Но обо всём по порядку.
* * *
Утром того самого дня, когда проводилось собрание, друзья сдавали экзамен. Молодой преподаватель, видимо, ужасно торопился: погода была на редкость тёплой, солнце неумолимо приближалось к зениту, и его взгляды, время от времени бросаемые в окно, казалось, говорили о страстном желании как можно скорее покончить с этой рутиной и с этими балбесами (впрочем, некоторые из них всё же производили неплохое впечатление) и вырваться из душной аудитории куда-нибудь в Комарово, где его уже наверняка дожидаются друзья и шашлык.
Как бы там ни было, его нетерпение всех устраивало. Экзамен закончился быстро, и ещё не успели просохнуть чернила в зачётках, как Олег в обществе двух товарищей тоже устремились на природу – не пропадать же такому дню. Разъезжаться по домам не имело смысла, поскольку скоро им предстояло снова оказаться в этих стенах, и надо чем-то занять себя до вечера. Собрание их стройотряда, как гласила запись на доске объявлений напротив деканата, планировалось в этой же аудитории.
Назвать Колпино природой можно лишь с огромной натяжкой – следует обладать изрядной фантазией, чтобы кирпичные трубы металлургического гиганта, извергающие клубы желтовато-бурого дыма, принимать за гигантские пирамидальные кипарисы, непонятным образом сохранившиеся здесь с эпохи мезозоя. Но через городок пролегает канал, берущий начало из некоего подобия озерца, и вдоль его берега протянулась полоска песчаного пляжа, на котором приютилась лодочная станция. Чуть в сторонке – редкие деревца и пожухлая травка. Чем тебе не природа?
К тому же неподалёку, в одном из домов по соседству с каналом, проживает Пугачёв, у которого, как он утверждает, здесь всё схвачено.
Сданный экзамен – последний для Олега в этой сессии, и это хороший повод немного расслабиться и угостить друзей. Им ещё только предстоит попотеть над конспектами лекций по истории партии, штудируя особенности формирования и болезненную ломку её линии на различных этапах, но они нисколько не возражают против этого предложения. Как-нибудь прорвёмся.
И вот бутылка вина вскоре украшает их столик на кухне с видом на этот самый канал, с которым им ещё предстоит познакомиться поближе. В буквальном смысле этого слова. Но об этом никто из них пока не догадываются. А почему для посиделок выбрана именно прозаическая кухня, а не пляж? Ехали то на природу! Да потому, что, как утверждал Пугачёв, приглашая их к себе, пляж – место совершенно не оборудован необходимыми угодьями для подобного рода времяпровождения.
Но дело, скорее всего, не в этом. Просто там они у всех на виду, а Олег уже давно заметил, что его приятель часто опасается оказаться уличённым в чём-то сомнительном. Особенно в ситуации, грозящей быть узнанным.
Видя сомнение в глазах товарищей, Пугачёв усилил аргументацию.
– А из моих окон и природу видно, и не припекает. Да и холодильник под рукой. Вполне себе пикник. А лодки не уплывут – время ещё рабочее, и от желающих покататься на них у персонала станции имеется отбой. Это только в выходные его нет.
Они, нехотя, уступили этому напору.
Вино быстро заканчивается, и Пугачёв по-хозяйски лезет на антресоли: у бати где-то здесь есть заначка. И впрямь у него здесь всё схвачено!
Через минуту на столе красуется литровая банка с полупрозрачной жидкостью и колышущимися на дне горошинами чёрного перца. Технический спирт – поясняет Вова. Он совершенно не опасен, поясняет он, видя, как товарищи слегка насторожились. Это только у гуманитариев с ним могут быть проблемы. А у технарей такого не может быть просто по определению. А припасен он для работяг, строящих гараж.
Аргумент принимается, и банка аккуратно откупоривается.
– У бати этого добра хватает, – кивает он на антресоль. – Он не заметит.
Из холодильника появляются кильки в томатном соусе. Тоже, наверное, предназначенные для тех же целей, что и спирт. Ассортимент, скажем прямо, не очень-то изысканный, гаражный, и вполне подстать контуру заводских зданий, просматриваемых невдалеке, за жилыми домами. Поэтому никто нос не воротит. Да и с образом строителя пора уже свыкаться.
Запах у спирта жутковатый, изрядно отдающий резиной и немного пластиком. Видимо, сказывается его долгое хранение под полиэтиленовой крышкой. Ведь гараж уже давно построен – Пугачёв водил его туда как-то прошлой осенью.
– Ну, выпьем за строителей светлого будущего! – Вова приподнимает стакан.
Интересно, что он имеет в виду? То, что мы пьем этот спирт вместо этих самых строителей, которые им ещё что-то строить будут? Или это он их на них самих намекает? Будущих бойцов стройотряда.
– И за их оральный кодекс, который надо свято чтить, – подхватывает Шперов.
Это что, каламбур? Или он оговорился. Может, моральный? Олег вскидывает бровь.
– Тот, который не рекомендует вдыхать сразу после того, как глотнул крепкого. – поясняет Шперов. – Можно слизистую обжечь, да и лёгким достанется.
Он демонстративно открывает рот, подготавливая его к предстоящей процедуре, и делает глубокий выдох, затем слегка вздыхает и опрокидывает в себя содержимое стакана. Спирт у него едва разбавлен. Затем быстро делает глоток воды.
– Вот так.
Олег, в отличие от приятеля, воды не пожалел. Но на всякий случай он тоже выдыхает и делает глоток.
И как это беспартийные пьют? – морщась, вспоминает он расхожую фразу из анекдота про партсобрание, которая как нельзя лучше подходит к ситуации. Он хватает вилку и пытается нащупать кильку, торчащую из соуса. Та, словно живая, почуяв недоброе, ускользает и прячется в густой томатной жиже, а, настигнутая там, подло крошится.
Приятели тоже слегка кривятся, но стараются вида не подавать. Как же, народ-то уже «бывалый», почти второкурсники.
Тема строителей развивается в нужном направлении – речь заходит о стройотряде. Они уже знают, что их работа будет связана с валкой леса.
– А из девиц там, кроме наших, будет кто? – спрашивает Шперов у приятеля (ну вот, и поговорили о работе). Пугачёв, как староста группы, обычно в курсе таких вещей.
Выясняется, что в отряде кроме нескольких «красавиц» с факультета, не сумевших, а, может, не захотевших уклониться от рекрутинга на должность кашевара или учётчицы (любопытно, чем они там будут ещё заниматься – топоры то им вряд ли доверят), будет небольшая команда старшекурсниц. Интерес Шперова к женской теме тут же пропадает.
– Тогда с тебя пригласительные на вечер Биофака по возвращении!
Как будто Пугачёв виноват в этом упущении! А по поводу вечера, затея неплохая – у того там сестра, и у них на всём факультете только несколько парней – везёт же некоторым! И какого лешего их в корабелку понесло?
Спирт уже не такой отвратительный.
– А как тебе удалось «историю партии» досрочно сдать? – возвращается Шперова к поводу «банкета». Похоже, эта тема его давно интересовала, но он скрывал. Хмель берёт своё, и можно без экивоков. Усы в томате, нездоровый блеск в глазах, о девочках говорить уже неинтересно. Пора переходить на производственную тематику. А это, понятное дело, их учёба. В общем, классика.
Вопрос, действительно, не праздный. Олег и сам не до конца верит в свою удачу. Досрочная сдача экзамена – удел избранных, а он себя к таковым не относит. Но утверждать сейчас, что всё дело удачном стечении обстоятельств и в близорукости преподавателя, возвращая ему давний упрёк, он не рискует. Нет, не в политической – таких педагогов к общественным наукам и на пушечный выстрел не подпускают. А близорукости чисто физической. Банальный дефект зрения.
– Видишь ли, Вова (кстати, он тёзка Пугачёва, а поэтому Олегу не всегда просто в их обществе: обращаясь к одному из них, трудно сразу же добиться его внимания), на семинарских занятиях я поразил нашего препода глубиной своих познаний.
Олег старается не вкладывать излишнюю иронию в свои слова. А зря. Шперов воспринимает их всерьёз. Как же, на занятиях они часто сидят рядом, и про глубину проникновения в предмет своего приятеля он всё знает. Крестики-нолики на неограниченном пространстве тетрадного листа – дело увлекательное. И история партии – этот история их крестовых и нулевых походов на страницах конспектов вперемешку с датами съездов.
А что ещё прикажете делать – посещаемость на контроле, и стипендия лишней не будет. К тому же при правильной организации процесса игра эта мало мешает спорадической фиксации основных тезисов лекции. Чисто механически. «Вчера было рано, завтра будет поздно. В ночь выступаем». «Взять почту, телеграф, телефон». Читаешь порой конспект Шперова – диву даешься. Сумел-таки суть ухватить, пострел – и там и тут успел. Даже порохом местами пахнет!
Но механическим образом знания только во сне усваиваются, если верить некоторым физиологам. Ну и какая тут глубина познаний?
– Да ты всего один раз выступал-то!
Ну, может и не один, а, скорее, целых два. Или три, если посчитать критическую реплику за выступление. Когда он попытался причислить индустриализацию к мнимым заслугам руководства партии (чуть было не ввернул «Сталина»), поскольку победа сия, по его мнению, была, скорее, пирровой. Похоже, у педагога в роду были крестьяне, и он особо возражать не стал, хотя не преминул упрекнуть его в той же самой близорукости. Видимо, для него это был очень жесткий упрёк.
– Тут ведь не числом брать надо, а умением, – парировал Олег реплику приятеля. – Суворов ещё учил. Впрочем, я и сам не знаю. Спросил – разрешили.
Собственно, он и сам не понимает, с какого перепугу он отважился спросить тогда педагога о возможности предоставления ему права досрочной сдачи экзамена. Зачем, спрашивается? В этом случае разрешалось отвечать только на один вопрос из трёх, предусмотренных по билету, причём по собственному выбору. Так что было за что бороться.
Такая привилегия обычно распространялась только на избранных – на, участников научных конференций, дипломантов непонятных конкурсов и прочих отличников. Ну Шура Венцель, там, ясное дело, или тот же Юра Шмелёв – тоже светлая голова, и к тому же ответственный за рост успеваемости при комитете комсомола (ну и должность, скажу я вам: это что же такое нужно делать, чтобы отрастить эту успеваемость?). К примеру, доска почёта напротив деканата, на которой фамилия Шмелёва красуется в числе прочих – его инициатива. Но она же, пожалуй, единственная. А Олегу и вовсе похвастать было нечем.
– Как ваша фамилия? – спросил Олега будущий экзаменатор, после чего стал ощупывать рукой раскрытую страницу своего журнала. Он, действительно, слабо видел и пользовался для записей подобием азбуки для слепых – шрифтом Брайля или чем-то в этом роде. Многие не раз замечали, как он, склонившись над своим кондуитом, делал там пометки, каким-то хитрым способом прокалывая бумагу маленьким шильцем.
Среди его любимцев – а имелись у него и таковые – была Леночка Пожарская. Эта серенькая, незаметная в их среде мышка каким-то непостижимым образом завоевала его расположение. Ничем особым она не блистала – ни умом, ни эффектной внешностью. Было вообще странным, как она вообще оказалась на скамье довольно престижного технического вуза, да ещё и на такой специализации. И ладно бы, выбери она экономику. Так ведь нет, гидродинамику ей подавай – науку, требующую глубокого знания математического аппарата. А в этом и парню-то о семи пядей во лбу непросто разобраться, не то, что простому смертному.
Как-то на его семинаре она сделала доклад, почти без отрыва от конспекта прочитав заранее заготовленный текст, и её выступление его удивительным образом порадовало педагога. Эта радость вряд ли была реакцией на суть излагаемого – в докладе всё было сухо и заурядно, как, впрочем, и в образе самой выступающей. Его, скорее всего, пленила её речь. Эта догадка Олега подтвердилась впоследствии – выражение его лица каждый раз чудесным образом менялось, когда он слышал её голос. Вот уж, действительно, как тут не вспомнить маленького принца, утверждавшего, что самого главного глазами не увидишь, зорко одно лишь сердце. И в отношении этого человека он был прав на все сто процентов! Потому, как путь к сердцу этого историка партии шёл исключительно через уши, остальное дорисовывало его воображение.
И лишь однажды он оказался немного сконфужен в отношении своей любимицы, когда та, в ответ на вопрос, каковы были основные движущие силы революции, произнесла:
– Рабочие и крестьяне.
– Ну, хорошо, с этим нельзя не согласиться. А главная?
Повисла пауза. Он не сомневался, что сейчас прозвучит слово «партия» или, на худой конец «большевики».
Пауза затянулась.
– Ну, смелее!
Лена оглянулась вокруг, словно ища поддержки.
– Студенчество.
Шмелёв прыснул в кулак. По аудитории пронёсся тихий ропот. Что будет? Все ждали от преподавателя самой неожиданной реакции. Но её не последовало, и обсуждение после лёгкой заминки перешло на другую тему. Что ж, и на солнце бывают пятна. Его отношение к подопечной после этого досадного ляпа нисколько не изменилось: он с завидным постоянством предоставлял ей слово, а она исправно получала поощрительные проколы в соответствующей графе журнала против своего имени.
– Повторите, пожалуйста, вашу фамилию.
Олег повторил и стал следить за его рукой. Она спустилась вниз по списку, и, дойдя до его фамилии, проследовала дальше, остановившись, как ему показалось, несколькими строками ниже. Олег замер.
– Пять, пять, пять… – Он двигался рукой вдоль листа. Олег затаил дыхание – он уже догадался, что это была строчка Леночки Пожарской.
– Конечно, можете сдавать, вы этого вполне заслуживаете!
Преподаватель записал его фамилию в экзаменационной ведомости – он всё же обладал определённым зрением – и рядом с ней выткал иглой на бумаге какую-то одному ему известную комбинацию из своих хитрых дырочек. Вот это удача!
И теперь Олег вкушал всю прелесть этой удачи. Прелесть имела томатно-резиновый привкус. А рядом сидели его менее удачливые товарищи.
– Ну, и где твои лодки хвалёные, – Шперова метнуло на новую тему.
Минут через пятнадцать они отвязали ялик от пирса. Казалось бы, чего не доставало им в озере с его простором и с видом живописных песчаных берегов? Отдыхай и любуйся. Но у Пугачёва на этот счёт было иное мнение. Он по-хозяйски уселся за вёсла и направился обратно в сторону дома, в уже знакомый им канал.
– Зачем туда?
– Так надо.
Наверное, таков здешний ритуал. Правда, друзья не исключали, что у него, видимо, появилось желание вновь испытать ускользающее с каждой минутой ощущение строителя светлого будущего. А для этого, понятно дело, требовалось повысить в крови концентрацию стимулятора желаний, того самого, который таился в банке на антресолях.
Но эту догадку его товарищам не суждено было проверить. Виною тому послужило событие, произошедшее уже на подходе к заветной цели.
Минут через десять Вова немного утомился от взятого темпа, и он поменялся местами с Олегом, перейдя в нос лодки. Нос тут же изрядно осел, лодка стала рыскать по курсу и потеряла ход. Тогда Олег предложил перевести её в режим глиссирования. А для этого требовалось хотя бы как следует задрать нос лодки. А затем по возможности налечь на вёсла.
Пугачёву идея пришлась по душе. Чем быстрее, тем лучше. Он поднялся и двинулся в сторону сидящего в корме Шперова. Олег отпустил весло, пропуская приятеля, но пододвигаться не стал – и так пройдёт. И в этом была его ошибка. Пугачёв, не имея особого простора, беспечно наступил ногой на борт и перенёс туда тяжесть своего тела. Лодка несмотря на свои обманчивые габариты на удивление легко подалась этому нажиму. Край её борта тут же достиг поверхности воды и пошёл дальше. Напрасно Вова широким махом другой ноги попытался упереться в противоположный борт, чтобы вернуть лодку в горизонт. Хоть это ему и удалось, хлынувшей воды было уж вполне достаточно для того, чтобы лодка утратила плавучесть, и этот спасительный шаг лишь довершил начатое.
Кто бы мог по достоинству оценить этот его прием, так это их педагоги, будь они здесь. Он как нельзя более наглядно продемонстрировал главный постулат корабела, внушаемый ими своим студентам: судно должно тонуть, не опрокидываясь. Этот принцип для человека непосвящённого мог бы показаться довольно странным, но в нём крылся глубокий смысл. Судно чаще тонет не от того, что теряет плавучесть, а от того, что переворачивается. Здесь нельзя не отметить, что любитель парадоксов Шура Венцель, слыша это утверждение, часто в шутку переиначивал его, оставляя лишь начало: судно просто должно тонуть, а каким образом – это уже не столь важно.
Но вернёмся к нашему повествованию.
Глядя на эту картину, Олег отпустил второе весло и стал инстинктивно приподниматься над сиденьем, пытаясь хотя бы отчасти спасти свои брюки от намокания. Этого по понятным причинам не произошло: уже через мгновенье лодка полностью погрузилась в воду.
Первой его мыслью было попытаться вернуть лодку на поверхность. Глубина в канале была довольно приличной, и его дно не прощупывалось. Поэтому всё, что удалось ему сделать, это лишь слегка вытащить из воды край её борта. В этом ему помог Пугачёв. А где же Шперов – с удивлением подумал они, оглядываясь по сторонам. Вокруг никого не было.
Ещё не до конца осознавая всего того, что с ними случилось – всё произошло столь стремительно, и будто не с ними – они схватились за лодку и вплавь потащили её к берегу. Из окон домов, примыкающих к каналу, на происходящее с изумлением взирали бабули, истово крестясь и пряча за спинами внуков. Следовало спешить – они инстинктивно осознавали, что в районе лодочной кормы, – а где же ещё ему быть – судорожно вцепившись в бортик, сидит их приятель, не способный разжать судорожно сведённые пальцы, и, по всей вероятности, его следует немедленно вытащить на поверхность и приняться откачивать.
Каково же их удивление, когда уже у берега они видят Вову, живого и невредимого, полулежащего на гранитной набережной в позе отдыхающего Фавна в исполнении Нежинского и с прежним безразличием взирающего на их усилия. Надо же, до чего проворен: никто даже не заметил, как он тут оказался, подумал Олег. А ведь и виду не подавал – сидел себе на корме, кильку переваривал, лениво сигареткой затягиваясь. Кемарил. А тут – как ветром сдуло. Бросил их, каналья (кстати, теперь он, наконец, догадывается, что означает это загадочное слово – человек, спасающий свою шкуру вплавь в стеснённых каналом водах). А им тут корячься, спасай общественное добро. И где же его комсомольская совесть, товарищеская выручка? Было бы ещё понятно – сдай он экзамен, лежащий бременем на душе, и тогда можно было бы ещё забывать про этот самый моральный кодекс строителя светлого будущего и про «сам погибай». Но до этого следовало бы оставаться в форме и не расслабляться. Потому как форма обязывает, она подчас даже определяет содержание. Эту максиму Олег знал по своим приятелям из военного училища. В обычной жизни такие же, как и все, они, будучи в курсантской форменке и бескозырке никогда не позволяли себе лишнего.
На лодочной станции их встречал сотрудник местного отделения милиции, в чьём ведении находился данный объект культурно-бытовой сферы. Подождав, когда те привяжут лодку к пирсу, он жестом пригласил их зайти в служебное помещение. Вальяжно расположившись за столом, он раскрыл журнал учёта происшествий. Рядом лежал сданный в качестве залога за лодку студенческий билет Пугачёва.
– А не сынок ли вы В.А.?
Глядя исподлобья на владельца билета и снова опуская глаза вниз, он словно и сравнивал фотографию с оригиналом.
Вова потупился. Его отца, крупного хозяйственного деятеля, в районе многие знали. Сходство, что называется, было налицо в прямом и переносном смысле, и отпираться было бесполезно. Он кивнул.
– И что мне с вами прикажете делать? Ладно, что остались целы, и имущество не пострадало, но ЧП на глазах у всего города. Завтра в местной газете наверняка будет заметка. На данный факт я никак не могу не реагировать.
Он снял телефонную трубку и набрал чей-то номер. Редакция – догадался Олег. Его догадка подтвердилась. В редакции о происшествие, похоже, пока ничего не знали. Тем не менее Олег почувствовал, что над приятелем нависает угроза. Так ведь и недостачу на антресолях обнаружат.
– Товарищ капитан, это я виноват, вовлёк друзей в этот блуд.
Капитан удивлённо вскинул брови.
– Я сегодня сессию сдал досрочно.
– Поздравляю. – Он скривился в улыбке. – А они тут при чём? И про какой такой блуд вы говорите? – он схватился за ручку.
– Это я образно. Просто я представился товарищам, как положено. Ведь вы после экзаменов по стрельбе в школе милиции тоже в долгу перед своими однокашниками не оставались?
Капитан ухмыльнулся.
– Ваше счастье, что факт этого возмутительного поведения не будет предан огласке. На первый раз можно простить, не буду сообщать в ваш деканат. Но впредь… – Он постучал студенческим по столу и многозначительно взглянул на Пугачёва.
– Насчёт школы милиции, там у нас всё строго было. И я туда только благодаря вашему отцу попал. Я на его заводе работал, и он мне в рекомендации на службу в органах не отказал, хотя мастер был против. Поэтому не хотелось бы огорчать папашу вашего.
Он протянул Пугачёву документ.
– А по стрельбе у нас только зачёты были, – он взглянул на Олега. – И не сдавшему даже завидовали. Кто ж не любит лишний раз пострелять?
Продолжение следует...
В тексте упомянуты спиртные напитки и/или табак, вредные для Вашего здоровья.
Нравится повесть? Поблагодарите журнал и автора подарком.