Я плохо переносила общественный транспорт из-за чувствительности к большому скоплению любопытствующего (как мне казалось)народа.
Всякий раз я ловила на себе то осуждающий, то завистливый взгляд — в зависимости от того, какая я сегодня — уверенная или нет.
Стоило кому-то только повернуться в мою сторону, как мой больной мозг рисовал картину то восхищения мной (что реже), то удивления моим странностям и презрения (что чаще). В одном я не хотела и не умела себе признаться — что я могла быть просто неинтересна никому.
Откровенно сказать, у меня было вечно хмурое, недовольное лицо, опущенные уголки рта, глубокие скорбные складки возле носа. Мне было сорок лет, а я чувствовала себя так же незащищенно, как моя четырнадцатилетняя дочь.
Чтобы мной заинтересоваться, надо было пообщаться некоторое время. Подать я под нужным соусом себя не умела: я была или скучна, или вульгарна. Ни то, ни другое мужчинам для серьезных отношений не подходило. Я грезила той золотой серединой, где пикантность слегка оттеняет ум и элегантность.
При этом, я влезала в старые дочкины кеды, сестрины широченные джинсы и топала на работу в теткиной шерстяной кофте двадцатилетней выдержки.
Элегантность недосягаемо махала мне шелковым шарфом от Гуччи. Я утирала слезы восхищения разовым платочком из небрежно разорванной пачки и прятала влажный бумажный комок в бездонном чреве своей угловатой от книг огромной сумке.
(03.05.2014 г.)
