Роман в стихах "Евгений Онегин" Александра Сергеевича и "Герой нашего времени" Михаила Юрьевича современные подростки еще читают. Но как-то без особого энтузиазма. Подумаешь, лет 200 назад жил некий пижон. Жил в свое удовольствие и скучал. И Евгений Онегин, и Григорий Печорин не вызывают при самостоятельном изучении особой симпатии, как впрочем и интереса. НО когда показываешь, что герои эти частично живут внутри каждого из нас, читаешь и анализируешь отдельные эпизоды, получается очень даже забавная картина.
И простой вопрос: "А могли бы вы лично дружить с подобным человеком?" вызывает жарчайшие споры. Класс будто делится на два класса. Одни утверждают, что они - люди своей среды, и скука - их образ жизни. И поступки можно их оправдать.
И тогда на уроке речь уже идет не о герое произведения, а о живом человеке, со своими плюсами и минусами. Человеке в некотором роде современном.
На уроке по "Герою..." я предложила задание. Интересное, на мой взгляд. Ребятам было предложено создать страницу в соцсетях от имени главного героя - Григория Печорина или людей, его окружающих. Девушки даже выбрали создание страницы от имени девушек, с которыми "пересекался" Печорин.
Начала получать обратную связь от учеников в виде социальных страничек. В Инстаграме дети завели страницу от имени Печорина. Сумели отразить его характер, но глубины особой - нет.
Ну вот, к примеру, что говорит Печорин о себе:
"Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали - и они родились. Я был скромен - меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, - другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, - меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, - меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду - мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние - не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, - тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна - пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало". Мэри, как девушка добрая, должна была оценить этот монолог. Здесь и оправдание, и объяснение, и некий вызов обществу. И на месте Мэри плакала бы любая девушка.
"Печальное нам смешно, смешное - грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя".