Раньше я очень любил людей, глубоко ими интересовался. О тех, кто сыграл в моей жизни большую роль, я тоже буду здесь писать, а не только о себе.
Вячеслав Иванович Литвиненко был моим учителем физики. Физика - чуждый мне предмет, но самого Вячеслава Ивановича я помню прекрасно. Он был очень хорошим учителем.
К сожалению, у меня нет ни одного его фото. Высокого роста, с немного удлинённым - лошадиным - лицом и длинным - гоголевским - носом, но несмотря на это - красивый и представительный - таким я его помню. Любил красиво одеваться, у него были сногсшибательные рубашки. Учителем он был авторитетным и любимым. С ним любили поговорить, посоветоваться, очень уважали.
Хорошо помню, как однажды на уроке он читал нам рассказ Василия Шукшина "Срезал". Я до сих пор помню этот рассказ - именно в его исполнении. А ведь он вёл у нас физику. Вот вместо урока физики он и прочёл этот рассказ. Необычно, правда?
Вячеслав Иванович, кажется, старше меня всего на 10-12 лет, от силы - на 15. Может быть, он жив? Ему могло бы быть сейчас 70 лет или чуть больше.
Когда я закончил школу, мы несколько раз с ним встречались и даже в какой-то мере подружились. Но работал он тогда уже не учителем, а директором. В школе-новостройке.
Вячеслав Иванович был человеком увлекающимся. Как-то он затеял делать лодку с учениками, планировалось какое-то плавание на этой лодке. Но лодку так и не достроили.
Он был украинец, очень типичный. Я этот народ хорошо знаю и люблю, но украинцы редко что доводят до конца. Это люди южные, горячие, и все их начинания вначале сулят несомненный успех, но спустя какое-то время тухнут. Украинцы эмоциональны, как дети, и не способны на длительные упорные усилия в одном избранном направлении. Они как солома: ярко горят, но быстро сгорают. Они скоро устают, им становится скучно - и всё бросают.
Вячеслав Иванович был не лишён самолюбия: умный и способный, энергичный. Вот и пошёл в директора. Но вскоре стало очевидно, что это не его. Он сам не знал, что собирался делать в своей школе, у него не было никакого определённого плана. Работать с учителями ему не нравилось. Ещё более не нравилось - участвовать в многочисленных совещаниях. Он оказался оторван от учеников, с которыми так хорошо общался, от которых шла к нему положительная энергия. И с первого же года директорства он как-то потух, стал медлительным, каким-то вяловатым, чего раньше я за ним никогда не замечал.
Ему нужно было вернуться назад, к учительству. Это и было его настоящее место на Земле. Надо было признать ошибку, пойти на понижение социального статуса. Но он не догадался или не смог этого сделать.
Лет через пять он стал депутатом молдавского парламента. Это было ужасное место, впрочем, как и все постсоветские "места для дискуссий". Там никто никого не слушал, ничего нельзя было добиться.
Но статус опять повысился.
Раньше Вячеслав Иванович был стройным, сильным, спортивным. Тут он сильно растолстел, обдряб. Когда я впервые увидел его таким, у меня упало сердце.
Помню, я как-то зашёл к нему домой: он тогда уже депутатствовал. Его самого не застал, дома были жена и сын - вся его семья. Сын, мальчишка лет 12-ти, смотрел телевизор. Ни в сыне, ни в жене, ни в его квартире я не увидел ничего, что напомнило бы мне прежнего Вячеслава Ивановича, которого я любил. Ничего его, ничего живого. Всё как положено, но всё чужое.
Я вспомнил, что и раньше я не слышал от него ни единого слова о жене или сыне.
Работа - тоже была не его, чужая. Он ничего не мог там найти своего, но работа престижная, статусная, денежная - отказаться уже было трудно. Тело, в котором он жил, тоже стало чужим.
Он всё время был окружён чужими людьми.
Я помню, как мы ехали по городу на его машине, о чём-то разговаривали. Содержание разговора выпало из памяти, но голос его меня поразил. Это был уже не его голос. Какой-то тусклый, апатичный. Совсем не такой, как прежде.
Потом мы вышли, и к нему подошёл какой-то маленький полный человечек. Вячеслав Иванович отвечал ему по-молдавски: я понял, что человечек этот - большая шишка в том мире, где теперь мой бывший учитель вращался - и меня поразило, что он отвечал этому человечку как-то заискивающе.
А потом он сказал:
- Когда-нибудь поймут, что Советский Союз - это тоже было какое-то рабство.
Таким мрачным, безнадёжным тоном.
Он был ещё молодым тогда: ему, кажется, и 40-ка лет не было. Но что же осталось в его жизни своего?
Чужие люди вокруг. Чужая, суетная, бессмысленная работа. Чужое тело. Даже голос - чужой.
Больше мы не виделись с Вячеславом Ивановичем. Я уехал. Много раз просил кишинёвских знакомых, чаще всего, своих одноклассников, узнать хоть что-то о нём, но они не смогли или не захотели. А я в Кишинёве уже 100 лет как не был.
* * *
Я думаю, что человек во многом определяется тем, что есть в его жизни и в нём самом подлинно своего.
Скажем, моя мама, когда я родился, хотела назвать меня "Давидом". В честь моего прадедушки, замечательного человека, который погиб в гетто г. Бар на Украине. Но потом передумала ("слишком еврейское" имя) и взяла имя "Вадим" (состоящее почти из тех же букв). Фамилия моя - это не её фамилия, а моего биологического отца, совершенно чужого и мне, и ей человека.
Меня должны были звать Давид Зайдман (девичья фамилия моей мамы - Зайдман, что в переводе с идиша означает "шёлковый человек", то есть - добрый, услужливый, покладистый). Но на самом деле я прожил всю жизнь как "Вадим Слуцкий", однако это на самом деле не мои настоящие имя и фамилия. И я всегда относился к ним отчуждённо.
Из-за того, что моя бабушка страдала идеями-фикс и одна из них была - закаливание на воздухе маленьких детей: она вывозила меня в коляске, в довольно прохладную погоду - и в первый же год у меня случилось воспаление лёгких, а потом оно повторялось ежегодно - я в детстве постоянно болел и из-за этого слишком быстро рос. Вырос до 185 см, хотя мои родители среднего роста. Но оказался слишком худым. И своё тело я тоже всегда воспринимал как не совсем своё, как чужое.
Я принял в своё время неправильное, эмоциональное решение - переехать в Россию, хотя родился в Кишинёве, очень его любил и должен был прожить там всю жизнь - но уехал. И прожил долгие годы в чужой стране, которая так и не стала для меня своей.
Я больше всего хотел иметь свою семью и детей, именно потому, что вырос без отца, братьев и сестёр - но семьи у меня не было.
Очень преданный своей профессии, Настоящий Педагог, как я это называю, я должен был стать уважаемым человеком, но в России меня всю жизнь травили.
И только в своей работе с детьми, в непосредственном общении с ними, с животными, с природой и за своим письменным столом - я был в полном смысле слова самим собой.
Так и в любом из нас есть случайное, наносное - и иногда бывает, что под этим случайным оказывается погребено всё подлинное, настоящее в человеке. И тогда человек умирает - при жизни.
Я видел это десятки раз.
Я сам никогда не поступил бы так, как Вячеслав Иванович. Я знал твёрдо, что я учитель. Не директор, не депутат, не ещё кто-то - а именно учитель. И как меня ни травили, ни душили, ни гнали - остался самим собой до конца. Среди моря предательств, измен и всяческого разложения я не изменил себе, своим детям.
Получается, мне ещё повезло! По сравнению, например, с Вячеславом Ивановичем и многими другими. Всё-таки что-то своё я нашёл и сохранил до конца. Пусть и немногое.
А у него была любимая работа, ученики, он был Настоящим Учителем. Но - только до 30 лет. А потом - сам отказался от лучшего, самого ценного в себе. Этот отказ был не одномоментным, а постепенным. И так он шаг за шагом терял себя - и потерял совсем.
Неправда, что наши главные враги - другие люди. Главный враг человека - это всегда он сам.
И про себя я могу сказать, что никто не причинил мне столько зла, сколько причинил себе же я сам, - своими собственными ошибками.
Мы сами себя спасаем - и сами себя губим.
Чаще всего, конечно, - губим. Почему? Не умеем иначе.
* * *
Человек - существо крайне странное. Он рождается на свет, не зная, кто он такой - какой же он, настоящий. Он призван искать себя - и может не найти.
Человек сам по себе - это полуфабрикат, а не конечный продукт. И сделать из себя "конечный продукт" он должен сам.
Задачу эту всегда, в любых условиях, можно решить. Но можно и не решить. А можно решить - только отчасти.
О себе я могу сказать, что я только отчасти стал самим собой. А Вячеслав Иванович в 40 лет уже совсем потерял себя. Умер духовно. Как и миллионы других, незаметно - и для себя, и для окружающих. И никто не понял, что произошло, не понял трагизма происшедшего.
Жизнь - наш единственный шанс, и самому отказаться от него - самое ужасное, что может быть на Земле. И самое обычное.
Предавая себя, человек предаёт тем самым и всех, кто связан с ним в жизни: своих близких, учеников, друзей. ЕГО САМОГО, настоящего, - они теряют. Остаётся только муляж, внешняя оболочка.
Но т.н. "люди" никогда не замечают этого.