Сухая, высокая, седые волосы коротко острижены. Лицо, не ведавшее косметики. Баба Зина сидит на лавочке у подъезда. Зорко следит за внучкой - смуглой щекастой и шустрой Тоськой. Не баба Зина, а просто коршун на пенсии. Я, мать восьмерых детей, стою напротив неё, прокрастинирую, набираюсь сил войти в мою квартиру. Так солдат набирается сил, чтобы выскочить из окопа и с криком «Ура!» бежать вперёд, разя проблемы направо и налево. Из подъезда выходит моя украинская няня - крепкая веселая женщина с монументальными бёдрами и толстыми ногами. Она улыбается нам улыбкой Инны Чуриковой - приоткрывая верхнюю десну и крепкие большие зубы. Перед собой она толкает инвалидную коляску. В ней, чуть завалившись на бочок, сидит мой сын Семён, моя любовь, моя, радость, моя боль. Он улыбается. Ручки стянуты тонусом, на губах его жемчужинки, лопаясь, обнажают пропасть, обнажают пропасть.
⁃ Здрасьте, матушка! - говорит мне Галя и кивает бабе Зине. - Мы на прогулку!! - люблю я это г-фрикативное в южно-русских и украинском говорах. Улыбает оно меня против воли! Галя проходит между нами энергично и быстро, идёт по посёлку - везёт Сему подышать воздухом.
Баба Зина смотрит на Сему внимательно, поворачивает голову, провожает Галю с коляской долгим пристальным взглядом. Потом смотрит, как глазеет на Сему подбежавшая Тоська. Кричит ей строго:
⁃ Дочка, дочка, иди играй, не смотри на него, нельзя.
Тоська некоторое время идёт рядом с коляской, о чем-то спрашивает Галю.
⁃ Вишь, - говорит баба Зина - не слушается меня вообще. И поделать ничего нельзя. Родители меня убьют, если что. Как вот ее воспитывать, если рядом с ребёнком ни пернуть, ни вздохнуть.
⁃ Тося хорошая девочка! - мямлю я, не зная, как поддержать разговор.
⁃ Этих ещё выродков развели. И ходит она с ним, улыбается! - баба Зина мотает в сторону Гали головой. И снова:
⁃ Тоська, сюда иди, не то домой загоню. И че улыбаться-то с таким ребёнком?
Я думаю. С ним я действительно мало стало улыбаться. Какое-то время думала, что вообще не смогу больше никогда. А потом как-то оттаяло нутро. Глазки его хорошие вижу - и улыбаюсь.
Стоило мне отъехать умом от бабы Зины в свои горькие радости, она тут же подала голос:
⁃ Радоваться надо, что мальчик дурачок, а не девка. У нас была такая в Веселоярске. Мать замучалась ее на аборты возить.
⁃ На какие аборты?
⁃ Карьер у нас там. Песок, щебенка. Она сбежит от матери на карьер и с мужиками там, кто на самосвалах. Потом матери врачи помогли - трубы ей перевязали. Девка дурочка, как ребенок малый. А мужики за ней бегали. Она крепкая сама, морда красная, глазищщи, грудь под подбородок. А умом хуже ребёнка. Даун, что ли она была. Наподобие того.
Я понимаю, что баба Зина думает, будто Галя моя - это Сёмина мама. Сказать ей, что я мама? Медлю. Устыдилась, что ли, Сёмы своего? Кошмар какой! Да нет, скорее любопытство мое ужасное. Что там в их Веселоярске за жизнь была такая бессмысленная и беспощадная?
⁃ Сёма не даун. - зачем-то уточняю я. Что, интересно, это меняет в суровых глазах бабы Зины? Вероятно, ничего. Да, так и есть:
⁃ В нормальных странах таких детей даже матерям не показывают, чтоб не пугать. Просто уносят, говорят, что помер и утилизируют.
⁃ Это наврядли. Мы в Германии были. Живут там такие дети, помогают им - мой голос сипнет. В глазах щиплет. Неужели зареву?
⁃ От, делать нечего! - парирует баба Зина - Зачем это надо - жизнь им портить и себе. Зряшное мучение.
Мои дети выглядывают в окно, зачем-то показывают нашу собаку. Незамысловатой, но выразительной пантомимой изображают, что ее вырвало. Потеряв терпение исчезают из окошка и начинают выходить на улицу. К ним, словно влекомая энерцией, прибивается Тоська. Галя сделала круг по посёлку и теперь идёт на нас с коляской. Подъезжает к лавочке. Сёма говорит своё универсальное «Ыыыы» и дети вытаскивают его из коляски, обнимают, целуют, смеются, ставят на землю, подтягивают ему штанишки. Тонкими и зыбкими, как веточки на ветру, руками, Сёма тянется ко мне и дети, как всегда точно и легко угадав его желание, подтаскивают его поближе. А на меня от нашей беседы как паралич напал. Столько сил мне понадобилось, чтоб протянуть руки сыночку навстречу.
⁃ К маме, к маме, Сёма хочет к маме! - воркуют дети.
Я сажусь рядышком с бабой Зиной, с Семой на руках. Он неожиданно крепко обнимает меня за шею. Баба Зина смотрит на нас. Ей неловко.
⁃ Зачем ты живешь, Семочка? - спрашиваю я его. И ответ приходит к нам всем, у подъезда нашего в этот момент сущих, через руки Семины, обхватившие мою шею, через влажный рот его, в смешном, распластанном на моей щеке поцелуе, через родниковое его, легкое дыхание.
⁃ Ыыыыы - говорит Сёма.
⁃ Слышишь, баба Зина? Это он тебе сказал, зачем живет.
Кажется, мы с ней плачем. Толстая многодетная попадья и строгая несгибаемая, советской расфасовки, пенсионерка времен пустых церквей, поруганных, переделанных под склады, времён абортов, как чуть ли не единственного средства планирования семьи. Мы плачем, сидя плечом к плечу. Сёма тянет ее за кофту. Дети мои наших слез пугаются - они уже привыкли к моей меланхолии, но баба Зина в таком состоянии на людях впервые. Возможно, не только перед нами, но и впервые в жизни. Тося диковато, во все свои шоколадно-карие глаза глядит на бабушку. А баба Зина некоторое время смотрит на Сему.,Лицо ее смягчается, даже как будто морщин меньше на нем.
⁃ Живи уж, засранец - говорит она сурово, отирая тыльной стороной ладони лицо. Живи, раз такое дело! - при этом она обводит нашу компанию каким - то дирижерским жестом, подымает брови и, наконец, улыбается ободряюще, словно приглашая нас петь хором: «Всякое дыхание да хвалит Господа!»