Все 900 дней блокады Ленинграда в осаждённом городе работал театр - Ленинградский театр Музыкальной комедии. Актёры жили, играли спектакли в блокадном городе. Время было страшное и эмоционально и физически. Мороз, голод, повсюду смерть и мучения.
Этих людей можно назвать героями - и актёров и зрителей, но сами себя они героями не считали. Все блокадники, с которыми я когда-либо общалась, говорили, что не по своей воле оказались в осаждённом городе, а стало быть и не герои они, просто они старались выжить, как могли. Они каждый день пешком шли на работу и обратно домой. Иногда это были десятки километров.
И, тем не менее, люди вечером иногда находили в себе силы прийти в театр в центре города и получить удовольствие от постоянно прерывающегося бомбёжками спектакля. Какая сила двигала этими людьми? Почему люди, опухающие от голода и замерзающие, шли куда-то, а не умирали в кроватях под одеялами? Конечно были ленинградцы, которые не выдерживали всего этого кошмара, но в этих небольших рассказиках-зарисовках не о них.
Анатолий Викентиевич Королькевич был актёром театра Музыкальной комедии, в то время ему было 40 лет, он был очень знаменит, а многие театралы, видевшие его в театре, и сейчас его вспоминают. Как всегда, я разделю на несколько частей весь военный материал пера Анатолия Королькевича, чтобы было удобнее читать.
Трость.
Был такой момент в театре, когда занавес не поднимали: не было света. Но жизнь в театре шла своим чередом. Репетировали новую пьесу. Ходили и ездили на концерты. Руководители города принимали все меры, чтобы дать свет в театр. Театр был в то время «барометром жизни города». И вот в один из морозных, декабрьских вечеров дежурный вахтёр сообщил, что меня внизу ждут. Я был на казарменном положении и жил в театре, «на голубятне», в шестом этаже.
Спускаюсь. В полумраке проходной, освещаемой коптилкой, вижу две прижавшиеся к стене женские фигуры, закутанные в платки. Подхожу ближе. Передо мной стоят женщина и подросток. Они очень худые, лица у них бледные, измождённые, с впалыми глазами. Женщина назвала мою фамилию. Я ответил, что это я. Гляжу на них, и у меня лихорадочно проносится в голове: сейчас они попросят у меня помощи. Они хотят есть, но чем я могу помочь? Чем? Я сам голодный…, а потом я…я уже всё съел. Всё за три дня вперёд, всё, что у меня было. Карточка кончилась. Конец месяца. Но они могут не поверить… Да, они не поверят! Как, известный артист и сам голоден? Но это была правда, сущая правда, у меня была дистрофия. Я опухал. Мне их было жаль. Очень! Но я не знал, как мне им объяснить? С чего начать разговор? Как им отказать? Отказать в куске хлеба?! Время было жестокое, конечно, всех не накормишь, но эти… У меня ещё никто не просил хлеба. Все понимали, что это… Но эти, вероятно, дошли до отчаяния. Как им объяснить?! – мысли проносились лихорадочно. Женщина заговорила совершенно неожиданно торжественно тихо, даже шёпотом: «Мы пришли к Вам, чтобы выполнить последнюю волю отца и мужа. Он умер вчера и просил передать Вам эту трость». Она протянула мне трость из чёрного дерева и слоновым набалдашником.
От неожиданности я не знал, что ответить. Я что-то начал лепетать. Какие-то слова благодарности. Но мысль, лихорадочная мысль, что вот сейчас-то и начнётся самое главное: они будут у меня просить хлеба, хлеба! И я начал им говорить, что, может быть, они хотят пойти в театр на спектакль, но что сейчас как раз театр временно не работает, а вот потом, когда дадут свет, тогда я их устрою посмотреть спектакль, обязательно устрою. «Нам ничего не надо»- ответили они. «Мы пришли выполнить последнюю волю мужа и отца. Он был артистом. Он был Вашим большим поклонником. Его последние слова были такими: «Передайте ему мою трость, с которой я не расставался на сцене всю свою жизнь! Обязательно передайте!». Он умер. Вот мы и пришли. И Вам её вручили». Сказав это, они ушли. А я, я побежал наверх, туда, к себе. Но в середине пути силы меня оставили и, опираясь на трость, тяжело дыша, ступая с трудом со ступеньки на ступеньку, я поднимался наверх. И где-то в глубине головы, бродила этакая нехорошая, радостная мыслишка: «Всё обошлось благополучно». А потом нахлынула другая: «Вот они бредут домой, прижавшись друг к другу. Идут в темноте по пустынным улицам. А дома что их ждёт?». И мне стало противно за себя. Как я смел, как я смел так думать?! До чего я зачерствел! С такими мыслями я поднялся к себе в комнату. Сел. Стал разглядывать трость. Это была не обыкновенная трость, а музыкальная трость-флейта. Он играл на ней, он был знаменитым эстрадным артистом. Фамилия его была… Его фамилия… И, к моему ужасу, я обнаружил, что забыл его фамилию. Забыл фамилию! А они мне несколько раз её называли. Но она выскочила у меня из памяти. Думал-то я в то время не об этом. Как же его фамилия? Где мне их найти? Но они ушли. Прижавшись, друг к другу, они идут сейчас в темноте ночи, по пустынным улицам города. А трость осталась у меня, как укор! Как напоминание о самом тяжёлом и жестоком времени блокады!
Прошло 20 лет!
Я зашёл в гастрономический магазин, что на Невском. Магазин сверкал зеркалами и разноцветными огнями. Прилавки ломились от изобилия снеди. Покупателей было много. Я стоял в очереди и вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. На меня пытливо смотрели глаза пожилой женщины. Я выдержал взгляд. Отвернулся. Потом ещё раз посмотрел. Женщина продолжала внимательно смотреть на меня. И вдруг, в глубине её глаз, я заметил приветливую добрую улыбку, я тоже улыбнулся. Моя очередь продвинулась. Я оказался рядом с ней. Женщина продолжала смотреть на меня и улыбаться. Она прошептала: «Вы меня не узнаёте?» Я мучительно пытался вспомнить её, но передо мной стояла совершенно незнакомая, довольно полная, румяная женщина. Я виновато пожал плечами. И тогда она очень серьёзно сказала мне: «А помните трость?». Я невольно вскрикнул, и на меня лавиной нахлынули воспоминания того декабрьского, морозного вечера 1941 года. Я вспомнил две закутанные, дрожащие, худые фигуры, женщину и подростка. Да, трость! Она мне рассказала, что они с дочкой были в эвакуации. Сейчас они живут хорошо. Её дочь, Наташа, вышла замуж. Нине Ивановне я рассказал обо всём. О моём состоянии, о том, как я забыл фамилию.
«Да, сказала она, - тогда было трудно, даже очень трудно. Но, слава богу, теперь всё позади». Звали того артиста Григорий Сергеевич Ремизов. Это был, в своё время, известный драматический актёр Передвижного Гайдебуровского театра. Вот какова история музыкальной трости.
***
Это было в октябре 1941 года. Спектакль кончился. Прихожу в свою уборную. На моём месте лежит свёрток в газете. Дотрагиваюсь – что-то тёплое. Разворачиваю – кастрюля! Открываю крышку. О, боже, мои любимые блинчатые пирожки! Беру один, ем – с картошкой и луком. Какое счастье! От радости не могу есть. Кто? Кто принёс? Вижу, идёт Катюша Бриль. - Катюша, иди сюда, посмотри! Бриль смотрит жадными глазами. - Ешь! - Но ты же сам хочешь. - Ешь, здесь много…
Поели. Узнаю, что этот сюрприз устроила моя жена, Тамара. Она случайно, в своём хозяйстве нашла запрятанную муку. Села на трамвай и приехала на фронт, потом немножко прошла пешком. Там, под выстрелами, накопала картошки. И вот, сделала мои любимые пирожки.
***
Это был сентябрь 1941 года. Для поклонниц не существовали война, блокада, голод, бомбёжки. Удивительный народ, поклонницы. Подносили цветы, ждали, провожали, вздыхали, восторгались. Цветы… Как-то я сказал: «Эх, если бы эти цветы можно было поджарить или, наконец, суп сварить…». И представляете, на следующий день они принесли портфель картошки. Удивительный народ эти поклонницы.
***
6 января 1942 года. Катюша Бриль спустилась ко мне, мы жили на одной лестнице, я на втором этаже, она на шестом. - Толя, где Тамара? - Она на работе, в ночной смене. - Жаль. - А что? - Идём ко мне. - Что у тебя? - Идём. Прихожу, в комнате горит маленькая ёлочка. - Ты посмотри, что я нашла! Большая ваза, наполненная шоколадными шариками. - Ешь. Наливает горячий кофе. - Откуда это у тебя? - Дед Мороз принёс. Серьёзно. Понимаешь, разбираю ёлочные игрушки, они у меня уже лет двадцать. Разбираю и просматриваю. Сам понимаешь, ищу съестное в каждой коробочке, в каждой хлопушке. Попались зелёные, восковые кисти винограда. Разворачиваю, и глазам не верю, внутри шоколадные шарики. Ешь, и Тамаре возьми.