Мы шли пешком в пригороде Москвы вдоль огромной пробки, растянувшейся на пару километров «жаждущих дач» тружеников, и искренне радовались тому, что мы не в их рядах. Мы не были лучше или хуже, мы были другими и эта обособленность нежно почесывала за ушком моё эго. Шаг был бодрее, непомерно тяжелый рюкзак тянул вниз и заставлял без того худые коленки согнуться, камни вдоль обочины то и дело набивались в открытые сандали, спутанные ветром волосы неустанно лезли в глаза и рот.
Я плелась следом за Виталиком, стараясь думать об обособленности, а не нелепости и вдруг в одной из застрявших в пробке машин я признала своего бывшего коллегу. Судьба в последний раз намекнула, что лезу я на крутую гору, и позволила дрожащим голосом выкрикнуть последнее «прощай» корпоративным поблажкам и большому будущему во французской компании. Так или иначе, Дима, округлив глаза и робко махнув рукой, остался в прошлом, а в будущем прямо из крайней левой к нам рванула машина, дав понять, что времени на раздумье нет. Нас запихнули в свою коробочку на колесах и помчали вдаль, преодолевая притяжение большого города. Множество машин, множество водителей и неумолимо приближающаяся ночь.
А что будет завтра?
Доберемся до Минска, там. Потом Брест. Дальше посмотрим. В чем Виталику нет равных, так это в умении отключаться — через три секунды он уже спал. Я приготовилась к привычному ритуалу «захрапел — пихнула в бок — повернулся — перестал храпеть», но у кудрявого будто включился
в палатке режим самосохранения и сквозь его сопение и шуршание травы о палатку, я пыталась разобрать чьи-то шаги.
Я была уверенна — это будет медленное, нарастающее шарканье приближающегося маньяка-убийцы, который волочит за собой правую ногу, а в левой руке тащит тяжеленную кувалду.
Этот маньяк давно уже знает о нашей палатке, он непременно
в курсе, что мы внутри и к какой стороне ближе наши головы.
Вот так бесславно, от одного удара кувалды в ромашковом поле должна была сгинуть я и моя амбициозная жизнь.
Никакие доводы и аргументы Виталика не действовали, так что на утро я проснулась разбитая, но невероятно счастливая по случаю наступившего дня. И даже ромашки снова казались невероятно милыми.
Справедливости ради стоит заметить, что дорога очень быстро взяла свое. Я привыкла к регулярно необычным локациям нашего ночлега, я выматывалась за день автостопа так, что спала в в самых изощренных местах: в шумном берлинском баре на диванчике, в центральном парке Ливерпуля и Флоренции, за кустами на итальянской заправке, в темном уголке Рима рядом с шумной дискотекой, в полусотне метров от свалки в Румынии, во всевозможных африканских прериях, в калифорнийском лесочке неподалеку от притона бомжей, в барнаульской придорожной посадке, кишащей клещами и комарами. Мы ставили нашу палатку в самых немыслимых местах — на краю утёсов в Ирландии, у края кратера Рамон в Израиле, в полицейском участке в Мозамбике, в вырытом под танк окопе в Египте и нигде уже меня так не мучала бессонница, как в том поле под Смоленском, цветущем ромашками и давшем нам приют в первый раз.
