Так сказал Константин Симонов о 1934 годе:
для меня 1934 год почти до самого его конца остался в памяти как год самых светлых надежд моей юности.
Страна перешагнула через какие-то трудности, и стало легче
При всей напряженности продолжавшейся работы людям стало легче — и духовно, и материально.
Я ощущал себя причастным к этой жизни, потому что у меня было ощущение, что я работал почти всю пятилетку, ведь ФЗУ — это были и занятия, и четыре часа ежедневной работы.
Под влиянием прошлогодних поездок писателей по Беломорско-Балтийскому каналу и вышедших после этого очерков, книг и пьес Симонов написал поэму «Беломорканал» — о перековке уголовного элемента.
После этого он получил командировку и некоторое количество денег от массового сектора работы с начинающими авторами, существовавшего в Гослитиздате, и поехал по этой командировке в качестве молодого рабочего автора на Беломорканал для того, чтобы посмотреть самому то, что там происходило.
Гуманная школа перековки людей из плохих в хороших
Симонов вспоминает, что строительство Беломорканала и строительство канала Москва — Волга, начавшееся сразу же после окончания первого строительства, были тогда в общем восприятии не только строительством, но и гуманною школою перековки людей из плохих в хороших, из уголовников в строителей пятилеток.
И через газетные статьи, и через книгу о канале проходила главным образом как раз эта тема — перековки уголовников. О людях, сидевших за всякого рода бытовые преступления, писалось гораздо меньше, хотя их было много, но они как-то мало интересовали и журналистов, и писателей. Сравнительно мало писалось и о работавших на строительстве бывших кулаках, высланных из разных мест страны на канал, хотя их там тоже было много, не меньше, чем уголовников, а, наверное, больше. Чуть побольше — эта тема не обходилась — писали о бывших вредителях, которые занимали различные инженерные посты на стройке.
Но как бы то ни было, все это подавалось как нечто — в масштабах общества — весьма оптимистическое, как сдвиги в сознании людей, как возможность забвения прошлого, перехода на новые пути. Старые грехи прощались, за трудовые подвиги сокращали сроки и досрочно освобождали, и даже в иных случаях недавних заключенных награждали орденами. Таков был общий настрой происходящего.
Посещение Беломорканала прошло без тяжести на душе
Симонову было всего 19 лет, и он не вызывал интереса у заключенных. Когда узнавали, что он молодой рабочий автор и пишет стихи, то относились сочувственно. Сроки у людей там были небольшие, работали они добросовестно, делая их еще короче, надеясь на скорое освобождение.
Допускаю, что я был поглощен своим, поэмой, стихами, вообще был еще, как говорится, молод и глуп, но из этой странной, на нынешний взгляд, лагерной командировки я вернулся без ощущения тяжести на душе.
Наоборот, с готовностью писать заново поэму о перековке людей трудом, с ощущением, что я пусть недолго, но своими глазами видел, как это реально происходит, и с верою в то, что, наверное, так оно и должно быть, — какой же другой путь, кроме работы, которая списывает с человека его прошлые грехи, может существовать в таком обществе, как наше?
Многим удавалось сократить срок за счет хорошей работы
Знакомый Симонова - военный инженер был арестован по 58-й статье и получил по ней около восьми лет, проработал два-три года на Беломорканале главным инженером одного из узлов канала, блестяще выполнил свои инженерные задачи, был освобожден и как вольнонаемный поехал главным инженером на еще больший строительный узел канала Москва — Волга.
То, что происходило на XVII съезде партии, как будто свидетельствовало о правильности моих юношеских радужных взглядов: бывшие оппозиционеры каялись, признавали свои ошибки, им предоставляли возможность для этого, публиковали их заявления, прощали, принимали обратно в партию — в общем, верили людям, и это создавало атмосферу и единства, и общей целеустремленности, и веры в будущее страны и свершение всех намеченных планов.
С убийством Кирова что-то рухнуло и сломалось, произошло зловещее
Тому, в чьей памяти не остался декабрь 34-го года, наверное, даже трудно представить себе, какой страшной силы и неожиданности ударом было убийство Кирова. Во всей атмосфере жизни что-то рухнуло, сломалось, произошло нечто зловещее. Было что-то зловещее и страшное и в самом убийстве, и в том, что оно произошло в Смольном, и в том, что туда сорвался и поехал из Москвы Сталин, и в том, как обо всем этом писали, и как хоронили Кирова, и какое значение все это приобрело.
Интересно читать про атмосферу в стране в 1934м году, когда шла вторая пятилетка, многое было достигнуто, и многое было еще впереди. Многие люди, как и Симонов, вспоминали об этом времени как о периоде больших надежд и вере в будущее. Эта советская черта сталинской эпохи была подмечена и иностранцами, которые приезжали в СССР. Люди жили завтрашним днем, потому что были уверены, что он будет лучше вчерашнего.
Но убийство Кирова для управленческой и творческой верхушки стало некой чертой, после которой репрессии ужесточились, требования и контроль тоже.
Какие у вас впечатления о 30х на основе книг и фильмов? Я часто ловлю себя на мысли, что образы, рисуемые Рыбаковым и пр. вступают в противоречие с воспоминаниями других людей, таких как К.Симонов, а также собственных предков.