По пустынной, зимней русской дороге мчит, рассекая ветер Chrysler Sebring. В ней оперная дива в мехах (Ксения Раппопорт) везет двадцатилетнего сына на свою малую родину. Они здесь чужие, местные жители не очень приветливы к столичным «чужакам» в дорогой одежде и мехах и стараются обходить их стороной. Так начинается фильм 2008 года, режиссера Кирилла Серебреникова «Юрьев день».
Сыну будто бы противен весь этот русский дух, его мороз, колокольни. Но мать настоятельно рекомендует ему раствориться в «духе родины», что он сам того, не подозревая и делает. Вначале пытаясь будто замаскировать свое «буржуазное я» надевает ватник, а позже и в буквальном смысле растворяется, исчезая физически.
Помощи Любе ждать неоткуда, ей некому позвонить на «большую землю», милиция не спешит бросаться на розыски ее пропавшего сына. На помощь отчаявшейся матери приходит кассирша Таня и пытается залечить ее душевную рану всеми народными средствами: теплом, едой и самогоном. Вот они два вечных русских мира, которые, словно по гегелевской диалектике, не могут существовать друг без друга. Также и здесь столкнулись две России, столичная и провинциальная, но друг без друга им никак. Их противостояние выражается в различных столкновениях взглядов на жизнь, и если для Любы смерть мужа является очень большой потерей, то для Тани сам факт наличия мужа является счастьем, ведь у нее никогда не было мужа. Их разногласия прослеживаются и в отношении к двоюродному Таниному брату Кольке, который периодически избивает свою родственницу, Люба предлагает вызвать милицию и сдать его, на что слышит ответ «Как можно? Живого человека в клетку сажать?».
Отдельное место во всей это истории занимает местный опер, по кличке «Серый». Он сам по себе является воплощением дуальности, он сам перешел из одного мира в другой, но в его случае это мир криминала и закона, «раньше сидел, теперь сторожу». Авторы фильма очень в грубой форме практически рисуют социальное устройство молодой капиталистической России, где есть крестьяне, хозяева и сторожа.
Но все же по ходу просмотра создается и позже усиливается ощущения ирреальности всего происходящего. И картина переливается из социальной тематики в метафору поиска или даже осознания своего «я». Это все подчеркнуто художественными приемами. Будь то камера, которая в уличных сценах создает постоянное ощущение преследования, а в интерьерах чувство постоянного наблюдателя, все время забираясь в уголок, тем самым сужая пространство и создавая эффект ощущения клаустрофобии. Весь этот мистицизм усиливает антураж, туманный заснеженный городишка, в котором за время течения фильма ничего не меняется, пронзительные гудящие звуки на фоне «сельских» зимних пейзажей. Кажущиеся потусторонними местные обитатели, например, дети, катающиеся с горки и бабки, продолжающие вытряхивать ковер, несмотря на то, что из реки только что вытащили труп. Или двоюродный брат, Тани Колька, который по пьяни бегает с ножом выкрикивая неразборчивые слова, больше похожие на заклинания. Абсолютная лишенность какой-либо временной ориентации как общей (нет привязки ярко выраженной привязки к временному периоду), так и частной. Время в картине будто замирает мы не знаем, как долго героиня пребывает в этом городке, сколько времени прошло с пропажи ее сына, все дни сливаются в одно сплошное существование. Люба или она уже Люся, рецидивистка которую в ней в самом начале признал следователь «Серый», просто отдается этой провинциальной рутине, мечется в поисках своего сына. Проходя все круги дантовского ада, которые в данном случае выражены социальными институтами (полиция, медицина, церковь).
Героиня постепенно теряет всю свою идентичность, сначала сына, потом одежду, работу заграницей, мобильный телефон, автомобиль и единственную черту, отличающую ее от всех остальных жителей, ее уникальный оперный голос. И в результате всех изменений и полного опускания на социальное дно, героиня смиряется с положением дел, перекрашивает свои волосы в тот же цвет, как и у всех, устраивается поломойкой в местную больницу и идет петь в церковный хор, в котором она возможно когда-то пела.
Этот мистицизм картины создает ощущения метафоры внутреннего путешествия героини и поиска своего первоначала, возвращения к своим истокам. Ведь к финалу фильма остается очень много вопросов. А был ли сын на самом деле или может быть это проекция подсознания героини? Может быть, после смерти мужа она придумала себе, что у них мог родиться сын, и воспитывала, растила его в своих фантазиях все эти двадцать лет? А может быть она вообще не уезжала из этого городка и всегда была Люсей, местной рецидивисткой и поломойкой, или была ей в прошлом? Ведь именно такую биографию Люси нам и описывает следователь «Серый».
Тем самым в первом приближении картина рассказывает о социальном столкновении двух классов, но позже за счет создания абсолютной ирреальности всего происходящего переходит из социальной зарисовки в экзистенциальную драму, где вся история является лишь метафорой, отражением рефлексирующего сознания героини, которая занимается попытками вернуться к своим «первоистокам» и поисками своих первоначал через проживание возможного сюжета ее возвращения на Родину, отраженного в данной картине.