«А покойников мы бережём!» — суть славянской ментальности Владимир Высоцкий определил не только по отношению к себе самому. Горькая чаша посмертного признания не миновала многих. В том числе и Сергея КУРЁХИНА. Пианист, композитор, дирижёр, режиссёр, киноактёр, ведущий теле- и радиопрограмм, разочарованный саксофонист – всё это он. Его сольная фортепианная игра и мультижанровый проект «Популярная механика» известны во всем мире.
1.Не бывает случайных встреч
Впервые о том, что школьная юность этого уникального музыканта прошла в Евпатории, я услышала от своего бывшего преподавателя физики, ныне, увы, уже покойного Эрнста Борисовича Вольмана. Изумилась, проверила сведения в родной школе. Оказалось: всё верно, не подвела память оказавшегося отчаянным лириком физика, оканчивал такой мальчишка в 1971 году нынешний ЕУВК «Гимназия с углублённым изучением английского языка № 8».
А потом произошла удивительная встреча.
…Мама с крёстной по утреннему холодку вернулись с рынка. И только-только с облегчением сгрузили на дворовую скамейку пакеты-корзинки, как притормозил у подъезда велосипедист:
- Не знаете, здесь квартиру никто не сдаёт? - даже в знойном одеянии курортника – футболка, шорты - выглядел спрашивавший не шантрапой, поэтому откликнулись бдительные дамочки постбальзаковского возраста охотно:
- Мы не сдаём точно, а вот с соседями из четвёртой квартиры можно поговорить. Вы откуда приехали?
- Из Питера, - с готовностью спешился оказавшийся коммуникабельным велосипедист. – Я музыкант, ударник. Сам, вообще-то, родом из Евпатории, и столько лет мечтал привезти семью в город своего детства, где начинал играть в одном школьном ансамбле с Сергеем Курёхиным…
- Мама, куда вы дели этого музыканта?! – я буквально охнула, услышав сенсационную подробность, и схватилась за телефонную трубку: звонить соседям в четвёртую квартиру. Чтобы, не дай Бог, гостя не отфутболили, чтобы не порвалась ниточка, ведущая в малоизвестное прошлое композитора, миром признанного гениальным.
Пару дней спустя элегантный, импозантный в своём светлом костюме, немного взволнованный Михаил Михайлович Загребин пришёл «давать интервью». Потом привёл в гости младшую дочку. И уже несколько лет – глубоко порядочный, открытый, искренний в симпатиях и антипатиях - остаётся добрым другом нашей семьи. Поэтому знаю: мечтал вернуться в Евпаторию, построить дом в Уютном. Уже и котлован под фундамент благополучно выкопал. Да не сложилось, не отпустил Питер: родилась внучка, душу человека, тосковавшего по солнечной родине, захватили иные заботы…
Но запись беседы осталась. Некоторое время спустя дополнили компьютерную папку «Сергей Курёхин» воспоминания его первой в Евпатории учительницы музыки Тамары Григорьевны Брюлло и местного нашего фаната джаза Юрия Ануфриева. Даже «великий мифотворец собственной судьбы» - замечательная российская актриса Лариса Гузеева - не стала, по своему обыкновению, «наводить тень на плетень», отвечая на прямой вопрос о романе с Курёхиным.
Итак, в далеком уже 1965 году, родившийся в Мурманске одиннадцатилетний мальчик из семьи военного стал евпаторийцем. Вот как вспоминал это время сам Курёхин: «Сначала я просто играл на пианино. В 1962-63 годах (тогда мне было 9 лет) я начал играть в школьном ВИА. Это был полутвистовый-полуджазовый ансамбль. Я пел и играл всевозможные партии. Потом из Москвы мы переехали в Евпаторию, там я оканчивал школу и тоже играл в ансамбле местного Дома культура с 5-го по 10-й класс. В 1966-1967 годах начал слушать странный джаз, которым в то время никто из моих друзей не интересовался. В 21.15 по «Голосу Америки» 45 минут шла передача о роке. Перед программой давали джаз. И когда заранее включал приемник, на нее попадал. Больше всего нравился фри-джаз. Потому что экспрессивный. Колтрейн и все, что связано с Колтрейном, для меня тогда было чрезвычайно важным».
А теперь – слово людям, которые помнят Серёжу, Сергея…
2.Хозяин пёсика Данилки
Рассказывает преподаватель музыки ДШИ Тамара Григорьевна БРЮЛЛО:
- Представьте себе тихую курортную провинцию советских времен. В мягком климате и мерном шорохе морского прибоя люди преклонного возраста наслаждаются покоем, поколение сорокалетних занято работой, молодежь — учится. В подобной плавности и размеренности, деля пространство обычной малогабаритной квартиры на улице Фрунзе, 59 с мамой, папой и коричневым спаниелем Данилкой, жил-был мальчик. Учился в общеобразовательной школе, ходил в музыкальную.
С виду - обычный ребенок. Но в юном создании с лучезарными глазами было столько энергии и сил, что на их реализацию не хватало стандартных уроков музыки... Летящие пальцы и сияющая улыбка на губах - таким Серёженька и остался в моей памяти!
Я тогда только-только окончила музучилище в Симферополе, приехала работать в Евпаторию и, представляете, среди первых же учеников оказался такой необыкновенный мальчик! Эти четыре года, проведенные рядом с ним, запомнились мне (без пафоса высоких слов!) все-таки навсегда. Он вырос на классике — Моцарт, Бах, Бетховен. Различные по сложности произведения он без труда исполнял, будучи учеником второго класса, тогда как другие дети играли их в пятом. Разумеется, в музыкальной школе он был отличником!
- Родителей Курёхина вы тоже хорошо знали?
- А как же? Были мы знакомы и с родителями Сережи. Отец его, Анатолий Иванович, работал в санатории им. XX партсъезда (сейчас санаторий «Таврида»). Мама, Зинаида Курехина, устроилась в санаторий «Звездочка» (где, кстати, трудилась и ее тёзка -моя двоюродная сестра Зинаида Лысенко) и была замечательным оформителем цветочных композиций. В те времена на улице Свердлова (ныне Дувановская) часто устраивались выставки цветов. Как только открывалась новая, мы с Сережей обязательно шли ее посмотреть, и он с гордостью показывал работы своей мамы.
А потом дороги наши разошлись. Я уехала в Ригу, Сережа с родителями — в Петербург, и больше встретиться нам не довелось. Памятью об их семье остался только спаниель Данилка, которого приняла моя сестра.
- Помню, как вошли Сережа с мамой, ведя на поводке столь же растерянного, как и они, встревоженного предстоящей разлукой пёсика, - вступила в разговор Зинаида Ивановна ЛЫСЕНКО. - Данилке тогда было три года, и со мной он прожил еще двенадцать лет. А повзрослевшего Сережу Курехина мы видели с тех пор только по телевизору. Болели, переживали за него, когда принимал участие в «Музыкальном ринге» Тамары Максимовой, радовались неординарности его ответов.
- Он вообще нестандартно мыслил! — поспешила подчеркнуть Тамара Григорьевна. — Даже в школе: задавая вопросы Сереже Курёхину, я не уставала всякий раз поражаться его смекалке, логике и формулировке ответов. Не зря говорят, что талантливый человек талантлив во всем... Представьте, каково нам было вот так же, по телевизору, однажды услышать, что срочно нужны деньги на операцию: у Сережи обнаружили рак сердца... А на следующий день он умер… Помните, у Цветаевой есть строки?
Сколько возможностей
Вы унесли
И невозможностей сколько?
В ненасытимую прорву
земли...
А фортепиано, на котором играл Серёжа, по сей день стоит у меня дома.
3.Музыка Евпатории
Рассказывает музыкант Михаил ЗАГРЕБИН:
- Как и у всякой истории, у моих контактов с Курёхиным есть своя предыстория.
В Евпатории – корни моей семьи. Здесь жили родители, здесь в санатории «Ударник» процедурной сестрой много лет после окончания медучилища проработала моя сестра. Человек скромный, но в городе известный – и на городской Доске почёта висела, и народным заседателем в суде являлась.
Большую часть времени мы жили на улице Фрунзе, напротив кафе «Белая акация». Там тогда ещё находилась воинская часть и был «Гастроном», во дворе было ателье.
А вот чего не было… В те очень интересные, на мой взгляд, годы – пятидесятые-шестидесятые – в нашем уездном, невзрачном, нашем курортно-приморском городишке не было… музыки. Зато народилось много молодежи, которой этой музыки хотелось, - ведь достаточно находилось здесь военных, молодых семей. Людям хотелось посидеть к тенистом уличном кафе, послушать что-то для души, а музыки, по большому счёту, не было. Звучала она только на танцах в Доме офицеров – и там знакомились люди, там образовывались пары. Там музыка стимулировала жизнь, романтику. Люди душой тянулись к ней, но на всё побережье её не хватало.
Потом, в шестидесятые годы, в курзале открылась танцплощадка «Радуга». Но она была как бы для взрослых. А для молодёжи образовался так называемый «пятак» - при входе в курзал, с левой стороны была круглая такая площадочка, пятачок. И вот там, наконец, зазвучала музыка. На смену той парковой, духовой музыке, баяну и прочему пришли, стали до наших мальчишеских ушей доноситься звуки и такого известного, легендарного коллектива, как «Beatles». Музыка приобрела совершенно другие формы и, словно водоворот, начала затягивать молодёжь. Мы с придыханием произносили имена «парней из Ливерпуля», старались всё про них узнать…
На этой волне и появился в школе № 2 первый музыкальный коллектив, в который быстро подтянулись ребята и из других школ. Тогда вторая как-то выделялась, вырисовывалась среди других городских школ. Наверное, благодаря администрации – помню, там был очень серьёзный директор, но вот фамилию его сейчас, к сожалению, уже запамятовал… Почему первопроходцем евпаторийской вокально-инструментальной музыки оказалась именно вторая, а не первая или, скажем, та же старая восьмая школа? Она располагалась на Пионерской, в районе рынка, за пожаркой. Помните, там, где сейчас Дом мебели и жилые дома, была огороженная забором большая территория, внутри которой находился рынок и военные склады, принадлежавшие авиаремонтникам? Не очень эстетичное было местечко. Но именно туда, в восьмую школу, меня в 1959 году отвели в первый класс. А то ли с третьего, то ли с четвёртого класса я учился уже во второй школе. Запомнилась почему-то линейка 1 сентября, как нас выстраивали во дворе. Школа тогда имела другие очертания, располагалась, кажется, буквой Г – не было ещё актового зала, не пристроено ещё было новое здание. Были два флигеля, был пришкольный сад, были очень мощные мастерские, даже трактор там стоял. Всё это здорово характеризует школу, правда?
Сейчас не вспомню, когда именно был выстроен актовый зал, точно только, что после 1962-1963 учебного года. Но его ввели в эксплуатацию – огромное по тем временам помещение, солидное, со сценой. На втором этаже располагался спортзал. А в актовом проходило много разных, интересных нам, детям, отличных мероприятий, игр. И там же начал собираться самодеятельный коллектив из совершенно, на мой взгляд, выдающихся музыкантов, молодых ребят.
Серёжа Курёхин был среди них…
- Вы уверены, что это был школьный ансамбль? Сам Курёхин упоминал об ансамбле «местного Дома культуры».
- Возможно, он что-то перепутал… Он считался лидером именно того, школьного, коллектива. Хочу даже подчеркнуть факт: без его участия, без его присутствия у ребят просто ничего не клеилось, не получалось, репетиции сходили на нет! Играл он на клавишах. На совершенно допотопных, в которых приходилось ковыряться по ночам, чинить, чтобы утром они были способны издавать какие-то звуки. Вообще, звукоусиливающая аппаратура («аппарат» на сленге музыкантов, от которых во все времена слышишь: «Вот, аппарат не тянул!.. Вот, аппарат!...») была совершенно никакая! И только-только стали появляться люди, в ней разбирающиеся, способные своими руками что-то там перепаять, чтобы динамик чуть меньше хрипел. На тот момент школа располагала совершенно дохлыми усиливающими устройствами, никто глубоко их сути не понимал, к нижней части так называемого «кинапа» (кинопроектора), где находился какой-то ламповый усилитель, спичкой втыкали, прикрепляли какие-то провода, их подключали к колонкам… Но это была уже по крайней мере музыка!
Музыка принималась в основном «Beatles», прочие всякие популярные шлягеры (может, потому они и увековечились, эти шлягеры, что их играли даже школьники?) И вот интересно: Серёжа Курехин являлся лидером как бы негласным. Он не слыл руководителем того коллектива, но музыка начиналась только тогда, когда он вставал за клавиши. Начиналось всё, он был основой звучания.
Он тогда уже ходил в музыкальную школу, директором которой был Погорелец.
- Вы тоже учились в этой школе7
- Да. У замечательного педагога – был такой Феликс Федорович Соколовский, он научил меня играть на ударных.
Но Серёжа и ребята его коллектива были чуть младше меня. На барабанах в том составе играл человек, просто, как я считаю, родившийся с палочками в руках, - Юра Лобода. Его надо было видеть и слышать! Очень одаренный был барабанщик! Вот этот коллектив: Серёжа Курёхин – клавиши, Женя Лысый – гитара, Юра Лобода на барабанах – собирал в школьный зал очень много народу. Потому что это музыка была передовая. И играли её всерьёз, не в ресторанах, не на танцплощадках. И молодёжь тянулась. Даже не обижалась на так называемую «фильтрацию»: кого-то ученики второй школы пропускали в зал, а другие стояли на улице у окон и заглядывали в зал, и слушали, что же там происходит на сцене. Слышно было далеко…
- Срабатывал закон «свои-чужие»?
- А в школах он, по-моему, вечен. Окончив школу, я, благодаря судьбе, попал в воспитанники военного оркестра, что располагался неподалёку от Симферополя, - так моя жизнь и связалась окончательно с музыкой. А потом старшина, товарищ Куликовский привел меня и своего сына Володю в оркестр к Михаилу Захаровичу Пиастро. О, этот энергичный человек, прекрасно владеющий инструментом, с мощной такой организаторской жилой – настоящая энциклопедия музыкальной жизни Евпатории, у него есть масса фотографий, на которых – наши, местные, знаменитости. Анфиса, которая играла на саксофоне в ресторане «Золотой пляж», гитарист Иван, Паша Тарасов – да целая плеяда была настоящих, больших музыкантов! Да один Володя Ковбаса чего стоит! Он сейчас в школе искусств преподает, коллектив у него – джаз-бэнд. Мы не пропускали в театре гастроли интересных музыкантов – приезжали тогда «Поющие гитары», югославский знаменитый ансамбль, другие интересные коллективы. Обязательно ходили всех слушать.
А оркестр Пиастро тогда только-только формировался, первые его репетиции проходили в помещении нынешнего Центра досуга, а относился оркестр к горбыткомбинату. Создавал его Михаил Захарович к столетию со дня рождения Ленина – была такая интересная дата. У него сохранилась масса колоссально интересных снимков. Какие были артисты! И есть фотография: 1 мая 1970 года, на Театральной площади Евпатории выстроились морской оркестр, оркестр сухопутных войск и мы – городской духовой оркестр. Мы много выступали тогда по городу, обслуживали санатории, играли концерты в «ракушке» курзала – была там огороженная такая летняя эстрада, скамеечки, настоящий культурный центр, народ с удовольствием собирался…
- Не хотели бы сейчас с музыкантами, о которых говорили, что называется, «продемонстрировать класс»?
- Не получится уже. Многие разъехались, кого-то уже нет. Я в Питере хоть и играю еще в коллективе – в оркестре МВД, но большую часть времени трачу непосредственно на изготовление инструментов – барабанов. Заказывают их и военные коллективы, и театры, и музыкальные школы. Начинают болеть уже руки в суставах, а для игры на ударных – это «звоночек». Увы, ведь барабан – такой захватывающий инструмент!
- О, я Мишу Загребина хорошо помню! – с улыбкой подтверждает корифей евпаторийской музыки, легендарный дирижёр Михаил ПИАСТРО. – Хороший был парень. И ударник, что называется, «с головой». Не просто тупо лупил палочками по тарелкам и барабанам – очень быстро сам научился изготавливать инструменты - ковал замечательные тарелки, малые барабаны( дорогие, дефицитные) делал в своей мастерской такие, что звучали не хуже фирменных американских. Слух о Мишиных инструментах быстро распространился по оркестрам, к нему заказы стали поступать отовсюду…
4.Магнетизм вдохновенного Питера
- Музыкой я продолжил заниматься и во время армейской службы, - неспешно рассказывает дальше Михаил ЗАГРЕБИН. - А после армии поехал в Ленинград. И в 1973 году иду поступать в музыкальное училище имени Мусоргского – при Ленинградской консерватории.
- И там снова встретились с Курёхиным?
- С первого раза, не буду хвастаться, я в одно из самых приличных на тот момент музыкальных училищ страны я не попал. Конкурс был просто неимоверный, и даже льготы молодого человека после армии не повернули расклад в нужную мне сторону – нужно было сдавать сольфеджио, гармонию, специальность - тяжело… Ребята поступали свеженькие, со школьной скамьи, после музыкальных школ – им было легче. А на следующий, 1974 год – поступил. И, кажется, именно в училище мы, к удивлению друг друга, снова увиделись с Серёжей Курёхиным, который уже учился там.
Тут вот, думаю, что надо подчеркнуть. Ещё мальчишкой, в школьном коллективе, он уже был человеком необыкновенным, не таким, как все. Тогда как раз вошли в моду расклешённые прямо от колена, как у «Beatles», брюки. И вот одним из первых он приходит в школу в таких джинсах-клёшах – высокий, худощавый, все ахают. Лихо смотрелся.
- А каким он был в школе по характеру?
- Я много размышлял об этом. И пришёл к выводу, что засунуть его в рамки обычных человеческих понятий и тогда было нельзя, а позже – и подавно. Это просто о человеке можно сказать, что он, к примеру, груб или честолюбив, или чрезмерно стремится быть лидером среди других. Такого в Серёже не ощущалось. Это был чрезвычайно мягкий характер. Но чувствовалась немалая одарённость, и она накладывала свой отпечаток на личность: он не открывался никому, он не искал друзей, он не ходил с какой-то компанией. Он всегда был – сам по себе. Но внутри его было нечто такое непонятное, понимаете? Неординарное. Поэтому трудно о нём сказать что-то конкретное: злой тип или добрый, умный или не очень… Он не ходил ватагой, не бегал с нами в футбол. И вообще его личная жизнь, где он был сам собой, проходила не на виду. Мы все тусовались на виду: собирались на бельевых площадках, играли на них в волейбол, лазали по бревну, на котором ковры выбивают, увлекались девочками, гурьбой гоняли на море, корабли какие-то строили, парусники – шум, гам, всякие пакости-шалости, всё открыто и понятно. Серёжа во всём этом не участвовал. Он был, как только сейчас можно сказать, точно какая-то звезда. Но не ясная – словно в тумане…
- Вы чувствовали в нём то, что называют гениальностью?
- Не скажу так. Были молоды и многому значения не придавали. Но, думаю, из моего дальнейшего рассказа вы поймёте таки, каким был Серёжа. И что он был.
…Итак, стою я в коридоре училища имени Мусоргского, поступаю второй раз, волнуюсь ужасно. Конкурс ещё больше, и нет никаких гарантий, что поступлю, хотя весь год ходил заниматься к педагогу по сольфеджио, платил репетитору исправно - мог уже себе это позволить, зарабатывал прилично. К тому же был уже своим у педагога по классу барабанов – целый год ходил к нему на практику, свой человек уже был в классе. Но всё равно – волнуюсь. И вдруг смотрю – Серёжа по коридору идёт. «Давай, - говорит, - зайдём в класс!» Зашли мы к преподавателю, он нажимает на интервалы, я стараюсь. Потом Серёжа говорит: «Давайте-ка я сяду за рояль…», и…
У него же был абсолютный слух, понимаете? Он поступил в это училище, но он настолько уже был подготовлен – и музыкальной школой, и музыкальной деятельностью, которую, мне кажется, он не бросал ни на минуту! Он не распылялся. И к тому времени, о котором я говорю, овладел музыкой полностью. Или музыка овладела им…
- Слышала, что он не отличался богатырским здоровьем…
- О здоровье или ещё о чём-то таком личном у нас с ним речь никогда не заходила. О том, что у него были какие-то внутренние неполадки, сердечные, знали только его родители. Хотя я даже не знаю его родителей. Мне казалось, что это были военные люди, но точно я не знал.
- А где именно жила в Евпатории семья Курёхиных, помните?
- Хрущёвочка стояла – последняя перед перекрёстком с улицей Некрасова. Военторг, а за ним ещё дом. Мы во дворах с ребятами часто там встречались. Сережа, повторюсь, ни в каких ватагах участия не принимал. Всегда был аккуратно одет, подтянут, немногословен…
В училище, вернусь к рассказу, в училище он проучился месяца два. И понял, что вывеска – это одно, а внутреннее состояние подготовки – совсем другое… К сожалению, я не помню точно даже, на какой он поступал факультет – фортепианный или дирижёрско-хоровой. Мне кажется, он поступал всё-таки на «хор». Потому что примерно через эти самые два месяца он начал заниматься в Институте культуры именно хоровой деятельностью. Хоровая деятельность предполагает большое знание материала, огромную одарённость и «уши». Человек, который занимается хором, должен слышать всё, каждый нюанс звучания. В нём уже сформировался музыкант, обладающий всеми качествами большого музыканта. Профессионалы знают: хор – один из сложнейших видов музыкального искусства. Чтобы делать нормальный хор, нужно быть внутренне раскованным, суперподготовленным полиглотом в музыке. Курёхин как раз таким и являлся.
Началась его необыкновенная раскрутка. Хочу ещё раз подчеркнуть: он был музыкантом всеобъемлющим, могучим. Идти в какой-то коллектив, каких тогда уже в Ленинграде было немало, ему, по-видимому, не было смысла. Что у нас тогда было? «Поющие гитары», коллектив Эдиты Пьехи, огромный оркестр театра имени Ленинского комсомола, мюзик-холловские коллективы, джазовые и масса-масса других коллективов, где он мог стать блестящим исполнителем… Но нет. Он был музыкант огромный, с большой буквы. Его образно, чтобы понять, можно было бы сравнить (чисто условно!) с Моцартом. Он был лёгок, он был сам по себе, он никого к себе внутрь не пускал близко.
Следующая встреча у меня с ним произошла в ДК имени Горького. Я уже тогда, по-моему, работал там в оркестре Адамсона, играли джаз. Вообще помещение, основной большой зал Дома культуры, к тому времени начало превращаться в такой джазовый центр. Это было начало джазовой жизни. Огромные усилия к нему прилагал Владимир Фейертаг - был такой музыкальный критик и преподаватель истории джаза. Он организовывал Всесоюзные конкурсы джазовых коллективов, на которые приезжали музыканты из Белоруссии, козловские ребята были, из Архангельска приезжал очень мощный коллектив, из Одессы. Там своё дарование показывал и Серёжа Курёхин. Он выходил с коллективом, знаменитым уже тогда джазовым трио «ГТЧ» в таком составе: Вячеслав Ганелин - клавишные, Владимир Тарасов - ударные, Владимир Чекасин - саксофон. Они были из Вильнюса, считали себя «особыми людьми», играли авангард. Они играли ту музыку, которая «воспринималась отовсюду». Композиции не наигрывались путем многочасовых репетиций, а образовывались непосредственно на сцене – на то это был и авангард! Сплошная импровизация - и этим заинтересовался Курёхин. Это задевало его необыкновенно – импровизация в композиции.
Мы встретились на верхнем ярусе ДК – там такие коридоры на уровне амфитеатра. Он нервно ходил по тому коридору своей необыкновенной –руки назад - походкой, что-то там соображал… Я ему: «О, Серёжа, здорово!» Он: «Да-да!», а сам продолжает сосредоточенно ходить, обдумывает, что и как ему делать, - очень характерные для него поведение, жесты. Один, не с трио, он обдумывал в тот момент будущую композицию, что-то внутри у него складывалось… Я понял свою ошибку: не надо было в тот момент подходить. Тогда для меня чётко обрисовалась ещё одна черта его характера: он очень не любил и никогда никому не позволял, чтобы его запанибрата похлопывали по плечу: «О, Серёжа!» Он находился как бы в стороне от этой человеческой суеты. И потом он в своих высказываниях на телевидении говорил об этом.
Вскоре в Ленинграде начал образовываться коллектив, с помощью которого Серёжа исполнял свои произведения. И для одного из них – для «Воробьиной оратории» - он и нашёл прекрасного, на мой взгляд, исполнителя – Танечку Буланову. Она начинала петь у Курёхина.
Музыка из него струилась сильно! Он стал выступать на телевидении, часто его можно было увидеть в программах у Сергея Шолохова, где он иронизировал на тему Владимира Ильича: «Ленин – гриб» и «Воробьиная оратория» Курёхина были такой сатирой на явление Ленина, на комсомол, на партию. Представляете, это в восьмидесятые-то годы! Сатира не подчёркивалась явно, но выражения типа «человек-гриб, пустил корни»…
5.Понять Курёхина до конца…
- Интернет широко растиражировал высказывания Сергея Курёхина типа «Если вы романтик, вы — фашист!», «Меня только танком можно остановить», «Аналог СПИДа на социальном уровне - это героизм», «Мы сконструировали космический корабль и отправили его в микрокосмос, то есть во внутренний духовный мир человека», «Оргазм присущ как живой, так и не живой материи», «Личность мухомора вытесняет личность человека», «Сила музыки только в том, что вся она строится из тончайших звуковых нюансов», «Ленин был грибом, причем не просто грибом, а радиоволной», «Коран разрешает евреям есть грибы только в один день недели — субботу», «Всё время хочется невозможного», «Я сторонник новых Богов», «Искусство должно изжить ряд вещей, особенно — должна исчезнуть грань между наукой и искусством»,«Меня интересует область сакрального», «Мне недавно сказали, что Маркс и Энгельс – не муж и жена, а три абсолютно разных человека». Что это, по-вашему? Эпатаж?
- Думаю – да. Он открыто смеялся, иронизировал, издевался над той системой. Но иронизировал не как какой-то политик, а как человек творческий, которому, по утверждению многих, «не хватало воздуха». В той, музыкальной, среде многие тогда старались определить своё отношение к той, политической, системе. Скромный интеллигент дистанцироваться от подобных тем считал просто неприличным.
Мы все тогда расценивали свои молодежные коллективы как семью, как возможность общения, рвались где-то показаться, раскрыть себя больше, потому что народ в общем был тогда не подготовлен к музыке, которую предлагали такие люди, как Курёхин.
- Он родился раньше, чем нужно было родиться его музыке?
- Не думаю…
- Сейчас широкие массы восприняли бы его музыку нормально, спокойно?
- Нет! Нет, потому что музыка у него вообще была ДРУГАЯ. И если бы на него свалился тот музыкальный объём, который мы сейчас слышим, он бы и это всё переварил и выдал бы что-то ещё выше. И снова – что-то ДРУГОЕ.
В свою группу «Популярная механика» («Поп-механика», как её называли) приглашал различных музыкантов. Проекты у него были огромные, не только музыкальные. Оркестр Курёхина объехал почти всю страну, затем выступал за рубежом. В шоу «Поп-механики» участвовали музыканты и художники разных школ, стилей и направлений, камерные и симфонические оркестры, фольклорные и танцевальные коллективы, рок и джаз группы, фокусники, мимы и укротители, эстрадные солисты и оперные певцы (иногда число участников достигало 300 человек). Помимо работы со своим коллективом, Сергей Курёхин выступал с сольными программами фортепианных импровизаций и дуэтами (от Г. Кайзера до Н. Гусева), писал музыку к спектаклям и фильмам. Критики газетные, чинуши в музыкальных организациях Ленинграда пытались его тогда построить, поставить в один ряд с прочими исполнителями, он очень резко от них отмежевывался, отстранялся. Говорил: «Я слышу такие звуки, которые не слышит практически никто! Они сидят во мне и только во мне».
Мне кажется, все эти нападки сыграли свою негативную роль. Скорее всего, так и было… Курёхина надо было немедленно спасать, любыми возможными методами нужно было спасать такое сокровище, такое чудо! А вместо этого… У него, как гораздо позже стало известно, был редчайший случай в онкологии – саркома сердца. Вместо того, чтобы спасать…
После выхода программы «Ленин-гриб», после «Воробьиной оратории» любой здравомыслящий человек начинал понимать надуманность тем «пионерия», «комсомол», ущербность брежневских идеологических высказываний. Конечно, как ему было не нажить себе врагов? И солидных врагов… Его внутренняя оценка самого себя не позволяла ему быть рядовым, пусть и выдающимся исполнителем на клавишах. В этих рамках ему было тесно, он не мог в них жить. «Нет таких звуков, которые бы я не слышал!» - говорил Курёхин. И это относилось не только к музыке. Если сравнить Сережу с художником – высоким, настоящим художником средних веков… Мы только удивлялись: как это у него получается, как он видит в человеке все краски, где они у него внутри?
- И это говорите вы – профессионал, который сам всю жизнь занимается музыкой?
- Да, потому что мне неведомо состояние творения музыки. Понять Курёхина до конца могли бы великие. Бетховен, который продолжал писать музыку, звучавшую у него внутри, уже будучи совершенно глухим. Шостакович, который мог сидеть писать музыку, не подходя к инструменту. Настоящий музыкант, когда пишет какую-то тему, слышит ее в оркестре, понимает, где и какую краску нужно добавить, какой инструмент задействовать.
Такая богатая палитра звука была и у Сережи Курехина. При всем том он не «съехал» целиком в классику, хотя владел ее безукоризненно, классика была у него в крови. Сказался «Beatles» нашей юности – и получился не попсарь. Музыкант от Бога. Получились жемчужины…
Еще в конце восьмидесятых Сергей начал работать в кино, писал музыку к фильмам (картин более 20, до сих пор музыка Курехина к фильму «Господин оформитель» считается одной из лучших в отечественном кинематографе), сам пытался сниматься – в фильме «Два капитана-2» выступил и соавтором закадрового текста. Его самого даже многие называли Капитаном. В фильмах он тоже был эксцентричным, необыкновенным. Например, «Музыкальные игры» - фантастика, комедия, мюзикл, все прикалываются, дурачатся. Вполне в духе внешней стороны характера Сережи.
На почве кинематографа он соприкасается тогда и с находившимся на подъеме Соловьевым…
- Режиссером Сергеем Соловьёвым?
- Да-да! Соловьёв искал как раз музыку к своему фильму «Три сестры», подбирал что-то необыкновенное – ему хотелось «забить» классику. И на этой почве обратился к Курёхину. Серёжа сказал: «Я попробую вам написать музыку!» Прошло какое-то время, может быть, приличное, потому что сам Соловьёв рассказывал в одной из телепередач, сто он уже отчаялся ждать. И однажды раздаётся звонок Серёжи: «Я написал вам музыку. Если можно, приезжайте!» Соловьёв, рассказывает, задумался: ехать или не ехать…
- …Вот как?
- Представьте себе! К тому времени уже широко была известна «Поп-механика», гремела. Соловьев, наслышанный уже о разных Сережиных экспериментах, в Питер из Москвы выбрался, но со своеобразным таким настроением, не ожидая ничего хорошего, перенасытившись музыкой, которая его не удовлетворяла. Встретились они на «Ленфильме», зашли в один из павильонов, где Курехин сел за инструмент. «Я ожидал чего угодно, всего, - вспоминал потом Соловьев. – Но такой музыки я не ожидал! Она была совершенно гениальной! Какой там Бах, она была совершенно необыкновенной!» В этом весь Соловьев – определить качество Курехина по Баху…
- Вы сами ее слышали?
- В том-то и дело, что – нет! Долго пытался найти. Не могу понять, где она, что с ней случилось? Может, возникли у двух Сергеев – Курехина и Соловьева – какие художественные трения…
- Могла импровизация остаться не записанной, не зафиксированной на нотных листах?
- Не думаю. Курехин ведь сказал, что музыку «написал», не мог, не должен был он ее только в голове держать. Уверен, что он ее помнил – от и до. Хотя не исключаю варианта, что не записал… Если удастся встретиться с его женой, обязательно задам вопрос о судьбе этой композиции.
6.В этой части нашей жизни
- Кстати, о жене. Что-либо о личной жизни Сергея Курёхина вы знаете?
- Очень немного. Настя – мама его сына Федора и дочки Лизы. С девочкой в подростковом возрасте, к сожалению, случилась трагедия – вскоре после смерти Серёжи она покончила с собой…
- Долгое время держался слух, что первой, гражданской, женой Сергея была Лариса Гузеева, и вроде бы даже спасала его то ли от наркотиков, то ли от алкоголя… Некоторое время она встречалась со знаменитым музыкантом – Сергеем Курёхиным, который для нее тогда был наставником и учителем. В одном из телевизионных интервью прозвучало, что Лариса оказалась в «продвинутой тусовке» благодаря роману с питерским музыкантом Сергеем Курёхиным. Но возможно, мои коллеги и напутали что-то… На съемках фильма «Соперницы» Лариса Гузеева встретила своего первого мужа. Он был ассистентом режиссера. С Ильей она прожила восемь лет, но впоследствии он трагически погиб от передозировки. Это был самый драматический период в её жизни. Она его сильно любила, любила и жертвовала собой. Она пыталась устраивать его на лечение, верила всем его клятвам, сходила с ума от страха и боли за любимого и мечтала о ребенке. Наркомания мужа и собственный алкоголизм – то, что она пережила…
- Нет-нет! Наркотики, алкоголь – все это по отношению к Серёже совершенно исключено! Абсолютно! Человек с такой головой, как у него, по определению не впал бы в наркотическую зависимость. Его погубило заболевание сердца. Я уже говорил и еще раз повторю: он был весь в себе. Мне трудно, например, его представить главой семьи, заботливым отцом (хотя слышал, что в быту это был замечательный мягкий, добрый человек, очень любивший всем дарить подарки и не любивший, когда что-то дарили ему, смущавшийся, что кто-то потратил время на поиск презента, не говоря уж о деньгах). Кроме музыки и других видов творчества для него ничего не существовало. Ноты, киносюжеты… Эксцентричность его проявлялась именно в том, что от музыки он хотел все большего и большего, экспериментировал во всем. Гуси на сцене во время работы «Поп-механики» - это не сумасбродство. Это уже было этакое легкое творческое хулиганство… А вы говорите – наркотики!
И вообще, наше поколение музыкантов в большинстве своем не знало наркотиков. Алкоголь – да, он многих одареннейших людей сгубил - в том числе и у нас в Евпатории, взять хотя бы Юру Лободу. Я когда приехал как-то, мы с друзьями детства собрались, попробовали поиграть, так он моментально взбодрился, отодвинул подальше свое пристрастие…
Из интервью заслуженной артистки России Ларисы ГУЗЕЕВОЙ:
- «Хиппи» Лариса оказалась в диссидентском питерском кафе «Сайгона» тоже из чувства протеста?
- А куда было тогда ходить в Ленинграде? Нет, никакого протеста. Я познакомилась с людьми «Сайгона», что-то меня с ними связывало такое…Уже более тридцати лет прошло с тех пор, я уже ни одной репетиции гитарной не помню.
- Знаю, что вы пресекаете вопросы о Сергее Курёхине: «Теперь, когда Сергея больше нет, я считаю подлым и безнравственным вспоминать о том периоде, тем более, что его вдова потеряла еще и дочь, я просто не имею права тревожить память, ведь есть же Бог...» Но спросить рискну только потому, что в Евпатории мы учились с Сергеем в одной и той же школе… Он действительно стал вашей первой любовью? Почему он, а не Цой, который, слышала, настойчиво за вами ухаживал?
- Ну, во-первых, он был красивее, чем Цой! Это первое. А потом… Нет, первой любовью он не был. Нравился девочке, был интересен. Не думаю, чтобы это такая уж была любовь! Наверное, если б она была такая уж огромная, не думаю, чтобы я его так уж легко отпустила. Так, увлечение… Одно из многих. Что же касается Цоя… Неправда – Виктор Цой за мной не ухаживал. Никогда. Ему бы и в голову это не пришло. Мы просто встречались в квартире у нашего однокурсника, у Максима. Он был один из обеспеченных у его родителей была большая квартира, и они всем разрешали приходить.
- Что случилось с Курёхиным?
- Да ничего. Изжили себя отношения – и мы расстались.
И снова - слово музыканту Михаилу ЗАГРЕБИНУ:
- Михаил Михайлович, фотографии школьных лет у вас сохранились?
- Снимки есть, но ни на одном из них нет Серёжи. А вот у приятелей моих есть и его фото, попробую обеспечить к ним доступ. Думаю, найду единомышленников и на ежегодных курехинских сборах музыкантов. «Послание Сергею Курёхину от Сергея Курёхина» - так назывались концерты, посвященные его памяти, которые проходят в Москве и Петербурге и были включены в фестиваль «Страсти по Сергею».
- Ну, обычная наша картина: «Убиенных щадят, отпевают и балуют раем. Не скажу про живых, а покойников мы бережем»… Вы назвали бы Сергея одним из крупнейших композиторов двадцатого века?
- По его жизни, по его отношению к жизни и по нему самому я бы так вопрос не ставил. Думаю, будь он жив, он сейчас по-своему поставил бы нас с вами на место. Залетать так высоко и мыслить такими категориями – значит, эдак похлопывать «Серёгу» по плечу. Запанибратски. Он этого бы не потерпел…
- «Звезда в тумане»?
- Да.
- А вы во время своих встреч с Курёхиным в Питере Евпаторию вспоминали?
- Я-то вспоминал. Я люблю солнце наше, тепло, так и не привык к сырости Питера. А вот о Сережи практически никогда и ничего не слышал, никакого сожаления. Складывалось впечатление, что он вроде даже старался скрыть, что детские годы провел в Евпатории. Что не петербуржец, не москвич, что приехал в северную столицу из маленького провинциального города… Никогда сам об этом не говорил. Может, не хотел, чтобы считали выходцем из какой-то глубинки. Может, по каким-то причинам не любил Евпаторию. И никто об этом не говорил. Ни жена, ни биографы. Как будто этих лет и не было, понимаете? Какое-то упоминание о Евпатории я видел только в музее-квартире…
Между тем, я считаю, что рождение Курёхина-музыканта именно в нашем городе еще раз подтверждает: в Евпатории – особая аура для талантливых людей. «Евпаторийский период» оказался для музыканта подготовительным. Это был период формирования и закрепления профессиональных интересов, самоопределения. И очень знаменательно, что прошло все именно здесь, в Евпатории — небольшом провинциальном курортном городке, не изуродованном цивилизацией, где еще сохранилась живая связь с людьми и окружающим миром, где реальны искренность, доверие, сострадание, где в полной мере ощущается дыхание жизни. Здесь еще действительно возможно творить, будучи свободным от рамок современной гибельной культуры, ориентированной в основном на развитие формы, которая без содержания мертва...
Евпаториец, настоящий фанат джаза Юрий АНУФРИЕВ:
- Нынче диски Сергея Курёхина продаются в Москве по ценам, не уступающим стоимости дисков корифеев поп-музыки. Поклонники хранят ему неизменную верность… Однажды мне довелось увидеть фрагмент концерта Сергея Курёхина, Он играл на рояле, аккомпанируя оперной певице, а по сцене туда-сюда бегала разная птичья живность: кажется, там были гуси, куры... И поразительно: издаваемые всеми ими звуки не были какофонией, непостижимым образом сливались в единое целое! Глубина, новизна мысли смогли пробиться к слушателям даже сквозь ретроградство советских времен! А потом вышла в свет пластинка Курёхина «Полинезия», где музыкант убежденно доказывал, что все в этом мире способно гармонично звучать, даже если извлекать звуки из рояля, залитого битумом!
Жаль, что не знает огромный мир: истоки, корни этой музыки — в скромной Евпатории. Не помнит об этом и сам город: на стенах музыкальной школы и дома, где жила семья Курёхиных, нет и намека на мемориальную доску, которая сообщала бы потомкам: «Здесь жил композитор, вскоре после ранней кончины названный критиками «гением XX века»...
Депутат Евпаторийского горсовета Александр КОРОГОДОВ:
- Александр Антонович, вы знали Курёхина лично?
- Да. Мальчишками росли в одном дворе, играли вместе, слушали «Beatles» по приемнику – ловили «Голос Америки». Сергей был немного, года на четыре, младше меня, но это не мешало нам общаться.
- Он тянулся к старшим ребятам или старшие тянулись к нему?
- Просто в наше время не было возрастного расслоения между детьми. Я помню, как второклассником гонял в футбол с десятиклассниками – старшие с удовольствием принимали в компанию малышей. Расслоение возрастное началось уже потом.
- Почему вы взяли на себя обязательство инициировать изготовление мемориальной доски Сергею Курёхину?
- Начнем с того, что здание, в котором нынче расположено литературное кафе и в котором прежде много лет размещалась городская музыкальная школа, помнит многих выдающихся, одареннейших людей, ставших профессорами консерваторий, лауреатами престижнейших международных конкурсов. Евпатория щедра на таланты. Но площадь стены-то ограничена. Поэтому из самых-самых были выбраны профессор Московской консерватории Юрий Слесарев и… Сергей Курёхин.
Беседовала
Татьяна ДУГИЛЬ.
Фото Надежды Павленковой, из школьных архивов и личного архива автора.