Одна из самых больших проблем для креационистов состоит в том, чтобы ясно проиллюстрировать нестыковки, которые выдаются за аргументы вероятности в натуралистической / эволюционной модели происхождения.
Старая пословица всплывает снова и снова: «По прошествии времени «невозможное» становится возможным, возможное – вероятным, а вероятное – практически несомненным. Остается только ждать: само время творит чудеса» (Wald, G., 1955. “The Origin of Life,” The Physics and Chemistry of Life, p.12). Но реальность такова, что невозможное по-прежнему невозможно, даже с волшебным эликсиром огромных отрезков времени.
30 июня 1860 года в Оксфорде англиканский архиепископ Оксфордского университета Сэмюэл Уилберфорс и эволюционист и агностик Томас Хаксли участвовали в «Великой дискуссии». Епископ Уилберфорс, профессор теологии и математики, утверждал, что творчество, которое мы видим в природе, требует Творца. Следовательно, информация, содержащаяся в живых системах (свидетельство замысла), не могла возникнуть случайно. Хаксли, с другой стороны, заявил, что при наличии достаточного времени все возможные комбинации материи, включая те, которые необходимы для создания человека, в конечном итоге произойдут в результате случайного молекулярного движения.
Печатающие обезьяны
Чтобы доказать свою точку зрения, Хаксли попросил Уилберфорса предоставить ему шесть обезьян, которые будут жить вечно, шесть пишущих машинок, которые никогда не износятся, и неограниченный запас бумаги и чернил.
«Я думаю, что это был Хаксли, который сказал, что шесть обезьян, которые будут бессмысленно бренчать на пишущих машинках миллионы миллионов лет, должны со временем написать все книги, хранящиеся в Британском музее. Если бы мы проверили последнюю страницу, которую напечатала конкретная обезьяна, и обнаружили, что она случайно, вслепую стуча, напечатала сонет Шекспира, мы справедливо расценили бы это как замечательную случайность, но если бы мы просмотрели все миллионы страниц, которые обезьяны наплодили за бесчисленные миллионы лет, мы можем быть уверены, что где-то среди них найдем сонет Шекспира, продукт слепой игры случая» (Jeans, Sir James, 1930. The Mysterious Universe, p. 4).
С тех пор креационисты часто использовали этот классический миф об обезьянах для иллюстрации вероятностных проблем, присущих натуралистическим / эволюционным сценариям. Хороший пример реакции эволюционистов дает Хокинг. Процитировав пример с обезьянами, он замечает: «Очень редко по чистой случайности они напечатают один из сонетов Шекспира» (Hawking, S.W., 1988. A Brief History of Time: From the Big Bang to Black Holes, p. 123). Это абсурд. Утверждение, что обезьяны на самом деле не совершат этого подвига, настолько близко, насколько мы можем приблизиться к научному факту. Ремин подчеркивает это:
«Обезьяны не могли случайно напечатать даже первые 100 символов из «Гамлета». Если мы посчитаем только строчные буквы и пробелы (всего 27 символов), то вероятность ввода 100 символов равна одному шансу из 27*100 (один шанс из 1,4×10*143). Если бы каждый протон в наблюдаемой Вселенной был печатающей обезьяной (примерно 10*80 в целом), и они печатали 500 символов в минуту (быстрее, чем самый быстрый секретарь), круглосуточно в течение 20 млрд лет, то все обезьяны вместе могли бы сделать 5×10*96 попыток для 100 символов. Это потребовало бы дополнительно 3×10*46 таких вселенных, чтобы иметь равные шансы на успех. Мы пришли к научному выводу, что обезьяний сценарий не может быть успешным. Для ученого было бы извращением настаивать на обратном» (ReMine, W.J., 1993. The Biotic Message: Evolution Versus Message Theory, p.80).
Креационисты обычно используют подобные иллюстрации к трем из наиболее невероятных натуралистических / эволюционных сценариев: тонко настроенная Вселенная, абиогенез и биологическая сложность, возникающая в результате случайных мутаций. Их противники могут с ворчанием принять первые два сценария, даже не вставая. Однако в третьем случае эволюционисты вскочат на ноги и начнут кричать. Здесь, чтобы спасти положение, предлагается механизм естественного отбора, якобы выводящий натурализм из трясины вероятности.
Поэтому Руз предлагает важную модификацию истории обезьян и Шекспира. «Предположим, однако, что каждый раз, когда обезьяна нажимает «правильную» букву, она записывает; но предположим также, что «неправильные» буквы стираются (буквально или метафорически!) И предположим, что удаление неправильной буквы является полным следствием «ошибки»: не теряется то, что уже было напечатано» (Ruse, M., 1982. Darwinism Defended: A Guide to the Evolution Controversies, p. 308). Идея состоит в том, что естественный отбор действует как невидимый космический учитель, допускающий успехи и устраняющий неудачи.
Космический учитель
В сценарии Руза есть как минимум три проблемы.
Во-первых, Руз очень наивно относится к естественному отбору. Если следовать аналогии, поэтическая чувствительность и грамматическая сложность становятся «приспособленностью». У подножия пресловутого холма находится беспорядочная мешанина различных знаков, которые может произвести пишущая машинка. На относительной вершине склона возвышается возвышенная проза Шекспира. Предположение Руза о космическом учителе подразумевает, что естественный отбор неумолимо, шаг за шагом идет только в направлении оптимального замысла. Но более реалистичная картина – это «фитнес-ландшафт», где слова – это холмы, предложения – холмы, а проза – вершина горы. Между ними – долины неправильно написанных слов, каньоны неправильно расставленных знаков препинания и гряды бессмысленных предложений. Космический учитель лишь отбрасывает худшие усилия обезьян, позволяя некоторым «застрять» на слове или двух, хотя они еще даже не составляют предложения.
Во-вторых, нет никакой гарантии, что «не потеряется то, что уже набрано». Пока обезьяны заняты набором текста, против них действуют несколько сил, например, несчастный случай (мутация), заклинивший пишущую машинку, или случайное естественное разрушение, уничтожившее весь проект.
В-третьих, Руз игнорирует проблему полигении. «Отбор просто не может видеть гены и выбирать среди них напрямую. Он должен использовать тела в качестве посредника... Сотни генов вносят свой вклад в построение большинства частей тела, и их действие направляется через калейдоскопическую серию воздействий окружающей среды... Части не являются транслируемыми генами, и отбор даже не работает непосредственно на части. Он принимает или отвергает целые организмы, потому что совокупность частей, взаимодействуя сложным образом, дает преимущества» (Gould, S.J., 1980. The Panda’s Thumb, pp. 89-90).
Щедрый механизм отбора
Можно предложить еще один вариант истории с обезьянами, чтобы более реалистично учесть игру естественного отбора. Предположим, что обезьяны произвольно печатали на компьютерах, с поставленным текстовым редактором (типа Word) вместо пишущих машинок. Текстовый редактор не только может проверять орфографию и пунктуацию, но и автоматически устраняет орфографические и пунктуационные ошибки!
Таким образом, приматы будут медленно печатать слова, и, если им посчастливилось набрать предложение, пунктуация будет идеальной. Эта модификация (щедрый механизм отбора) значительно повысит их шансы. Однако им по-прежнему остаётся проблема «фитнес-ландшафта». То есть они могут выдавать слова, удовлетворяющие системе, но не составляющие предложений (без проверки грамматики). Более того, компьютерные сбои и вирусы могут уничтожить многообещающие попытки или даже всю систему!
Некоторые возразят, что этот сценарий нереалистичен, поскольку проза плохо моделирует генетическое кодирование. Например, можно изменить одну букву в слове, что обычно нарушает его значение, тогда как изменение аминокислоты обычно не мешает белку выполнять свою функцию. Также утверждается, что порядок генов в геноме не важен.
Три проблемы
Есть три вероятностные проблемы, которые следует смоделировать здесь. Во-первых, колоссальная маловероятность действительно полезной мутации, которая добавляет новую информацию, становящуюся основой эволюционной новизны.
Во-вторых, предполагая, что с течением времени можно наблюдать достаточное количество этих мутаций, чтобы точно определить шансы, мы переходим к дилемме Холдейна и проблеме стоимости мутации. То есть, поскольку, по любым подсчетам, подавляющее большинство мутаций вредны, может ли популяция разумно нести затраты на их устранение посредством дифференциального выживания? И как вредные мутации влияют на репродуктивную способность в процессе? Чтобы одновременно заменить множество генов в одном поколении, эволюция требует очень удачного стечения репродуктивных обстоятельств.
В-третьих, если предположить, что положительные мутации продолжаются, и популяция может постоянно производить огромное количество особей, которые должны идти к генетической гибели, тогда мы наконец можем добраться до полигении Гулда и «нечленимой (неуменьшаемой) сложности» Бехе (Behe, M., 1996. Darwin’s Black Box, pp. 39-45). Каковы же тогда шансы, что можно одновременно ввести в действие целую систему, чтобы ее можно было действительно выбрать (иммунная система, метаморфозы, половое размножение, альтруизм и т.д.)?
Скажем, шансы получить «слово» моделируют проблему мутации. Тогда успешное решение проблемы стоимости мутации может быть аналогично составлению осмысленного предложения; и получение аргументированного абзаца может затем смоделировать эволюцию несводимой сложной системы. «Поэтическая чувствительность и грамматическая сложность», о которых мы поминал ранее, в конечном счете были бы аналогичны прекрасно сложным, высоко адаптированным существам, которые мы наблюдаем, в которых многие из этих систем в конечном счете работают вместе в изысканной симметрии.
Решает ли этот сценарий вероятностную задачу обезьян с сонетом? Давайте переделаем расчет, используя предположение Ремина, что обезьян в наблюдаемой Вселенной столько же, сколько протонов. Кроме того, давайте усовершенствуем навыки обезьян, чтобы они могли печатать чудесные 500 случайных слов в минуту (при этом щедро удаляя «не-слова» и милосердно избавившись от сбоев системы) круглосуточно в течение 20 миллиардов лет. В знаменитом сонете Шекспира «Когда в раздоре с миром и судьбой» 114 английских слов. Только в устаревшем университетском словаре Вебстера более 75000 слов, так что давайте добавим столько же в «проверку орфографии». Вероятность набора всех слов сонета по порядку составляет всего один шанс из 75 000*114 или 5,77 × 10*555. То есть потребуется на 4,1 × 10*412 вселенных больше, чем в приведенном выше примере Ремина, чтобы иметь равные шансы на успех подобного предприятия!