Дедушка взошел на бугор и остановился, он торопливо оглянулся назад, перед ним, как на ладони, стояла в лощине его родная деревенька, в которой он прожил чуть не семьдесят лет. Тусклыми, слезящимися глазами он разсмотрел свой дом и стоящий в задах овин, подле котораго лежит груда соломы: все, все знакомое до мельчайших подробностей. Все близкое дорогое... Все это плоды его многолетних трудов. Глядя на эту родную картину, он вспомнил давно, давно прошедшие годы. Вот он, еще маленький ребенок, резвится на этой самой лужайке подле овина, с деревенскими ребятами, а отец и мать возят снопы с поля: отец стоит на высокой копне ржаных снопов, а мать с телеги подает ему длинные, тяжелые снопы; у гнедка под губою корзина с зеленым, душистым сеном, гнедко щурится, лениво жуя сено, изредка взмахивая гривою.
И ему хочется взлесть на высокую копну: должно быть там очень весело... Вот он взбирается по длинной лестнице вверх; отец с приветливой улыбкой берет его сверху за руки и втаскивает на копну. Мать тоже улыбается, говоря:
„Вишь, Ваня, какой ты высокий теперь: выше меня!" А сама кидает и кидает снопы.
И жутко ему, и весело наверху.
Зарябило в глазах у стараго деда, непрошеная слеза застилает их, мешая разглядеть дорогия места. Он утирает их сухими, костлявыми пальцами, стараясь разглядеть еще и еще любимые им предметы, но зрение изменяет ему, предметы мелькают в глазах. Вот старенький овин, с торчащей на крыше соломой... А тут опять воспоминания.
Длинный осенний вечер. Сушится овин. Он с отцем в овине: огонь весело потрескивает, и с каждым его треском взлетают десятки легких, красных искр к черному потолку, каждый раз отец его безпокойно следит за полетом этих искр, а меж тем в горячей золе поспевают вкусныя картофелины. Наконец отец разгребает щепкою золу и подает ему их, вкусныя, дымящияся.
И так любовно, любовно смотрит на него.
Еще картина.
Он уже взрослый. В деревне — Троицын день; парни и девушки, одетыя в кумачные сарафаны, водят хоровод. На нем новая изгребная рубашка, с красными ластовицами под мышками: на голове новая черная шляпа с медными пряжками, которыя мать ему так старательно нашила. Он стоит рядом с Анютой и шепчет ей любовныя слова, она густо краснеет, закрывая лицо передником и отворачивается от него, а руку так жмет... А его мать стоит поодаль в толпе других женщин и любуется своим Ванюшей, замечая с кем он чаще пляшет...
Дальше...
Он уже женат на своей милой Анюте. Работа идет исправно, отец и мать любят, в дому мир и согласие. Через полтора года у него есть уже сынок Илья. Уж как дед и баба любили Илюшу, а когда он стал ходить и немножко разуметь — каких, каких игрушек не делал ему дед — и лошадку деревянную сделает и свистульку из липовой коры; а в воскресенье сходит в село, тоже наверное принесет горсть пряников...
Крепко задумался дед, стоя на бугре: опять эти неотвязчивыя слезы туманят глаза. Подул западный, холодный ветер и пошел мелкий, мелкий дождь. Старческая кровь плохо греет; худая, рваная одежда плохо защищает от холода. Он глянул последний раз на родное место, опять не торопясь поворотился и пошел дальше к лесу шатающейся не твердой походкой, опираясь на палку.
Задумался, глубоко задумался дед.
Любил и он своего маленькаго сынишку Илюшу.
Усталый, разбитый придет с работы и к Илюше, и на ноге его покачает и вверх мечет: только белые волосенки веют, а сам хохочет — заливается.
— Още, тятя, още!
Сколько времени-то прошло с тех пор, а как будто все это было вчера.
Умер наконец дед Илюши, а его отец. Скоро за ним последовала и старуха.
Работы и хлопот прибавилось, но он был молод, силен; работа с песней спорилась.
Куда все это делось? Помнятся темныя, зимния ночи: вьюга и метель на морозе, а он едет в лес за бревнами. Работая до пояса в снегу, кладет на сани тяжелые, сырые комли, крепко, крест-на крест привяжет к колодке веревкой и забежит вперед, чтобы помочь гнедку за запряг вытянуть из снега сырое бревно.
Приедет домой, стукнет в кольцо калитки, и жена встречает на дворе с зажженной лучиной, а ветер-то так и задувает огонь.
Была силушка, а теперь нет ее.
Трясется он, идет по грязной дороге, ветер с дождем насквозь пронизывают дырявый зипун.
Любил он Илюшу, для него не жалел ни здоровья, ни сил. Вырос Илюша, женился, обзавелся своей семьей, и не понадобился ему старый отец.
Пока силы были — работал, а не стало сил — не нужен стал старик.
Последняя фраза сына еще отдается в ушах:
— Ступай, кормись в мир — дармоедов кормить я не буду!
А тут еще сноха добавила:
— Лежебок, ты, окоянный!
Режут до боли эти слова старое сердце его.
— Ладно померла старуха,— думается ему,— а то бы и ей не миновать идти по миру. Правда у сына семья большая и все больше девки, а работников сыновей нет, а от девки какой толк: ее не пошлешь наживать на чужую сторону. Нет, он решительно лишний в семье... Ах ты, Господи! Скорей бы умереть. Быть обузой для всех и даже обузой для самого себя: ужасное положение.
Долго крепился дед, стараясь не обращать внимания на своих семейных, на брюзготню и попреки куском хлеба. От этих попреков он обыкновенно уходил на полати и там предавался своему отчаянию. Даже детей своих сын и невестка вооружали против старика; а уж пить не думай — не подадут старому, а если и подадут, то вместо воды каких-нибудь помой, поэтому старик предпочитал терпеть жажду, а не просить у внучек подать пить.
Трудно указать причины, вызвавшия такое отношение к старику сына и невестки.
Причины эти накоплялись годами на почве бедности и, главным образом, невежества.
Когда сам старик был в силе, сын наживал деньги, и жилось тогда сносно. Лет пять тому назад старик стал прихварывать, работать уже не мог, вследствие этого все хозяйственныя работы должен был исполнять Илья, на заработки ходить ему уже не удавалось, дома же наживать деньги было не чем, хозяйство, естественно, пришло в упадок; случившиеся недороды хлебов, в последнее время, окончательно подорвали благосостояние и без того разшатавшагося хозяйства. Хлеба своего не хватает, покупать денег нет, не пускать же по миру дочерей, ведь две уже невесты, нужно выдавать замуж, а не по миру пускать. Старшая и без того круглый год живет в работницах, а на работниц смотрят плохо — того и смотри старшая останется в девках.
Лучше уж старика послать по миру — решил Илья.
Он старался намекнуть на это отцу, но тот не понял или не хотел понять. Тогда оба с невесткой они начали приставать к старику, тот молчал.
Наконец они с руганью и почти силой вытащили деда на улицу: ступай де кормись.
И пошел старик с насиженнаго места, где он несколько десятков лет был полным хозяином, а теперь уже хозяин не он, а его сын Илюша.
Старик подходил к лесу, ежась от холода, а погода как будто сильнее старалась донять его: дождь усиливался, ветер шумел...
Микула Селянинович.
[Сельский Вестник, 1905, № 71, 2-3]
Подписаться на канал Новости из царской России
Оглавление статей канала "Новости из царской России"
YouTube "Новости из царской России"