Песню «Деревенька моя» очень любят исполнители народных песен, любительские коллективы и просто поющие люди в России. Как и многие хорошие песни, считается она народной – и это, пожалуй, высшая награда для авторов. Но у стихов «Деревеньки…» был совершенно конкретный и весьма профессиональный автор – поэт-целинник Владимир Гундарев. Восемь лет нет с нами Владимира Романовича, а я всё вспоминаю его, всё мысленно показываю ему новые стихи и прозу, как бы поверяя его образом то, чем сейчас живу. В этой статье, написанной на смерть В.Р. Гундарева для журнала «Нива» я вспоминаю о своих встречах с ним.
Ну, как это обычно бывает? По «правилу рукопожатия» среди знакомых или знакомых знакомых начинающего поэта обязательно найдутся профессиональные литераторы, на суд которых и несут молодые авторы свои вирши – всё-таки не так боязно, как идти куда-нибудь в редакцию или в местное отделение Союза писателей – если и обругают, то по-свойски, по-домашнему. Для меня вопрос поиска такого «знакомого писателя» не стоял – наша семья давно находилась в хороших дружеских отношениях с семейством Алексея Борисовича Дебольского – одного из самых видных целиноградских литературных деятелей, прозаика, журналиста, яркого представителя советской немецкой литературы. Алексей Борисович, стойкий сторонник германского принципа «Ordnung muss sein», через пару дней стихи мои добросовестно просмотрел. Однако вместо ожидаемой мной оценки (или разноса!) высказался в духе поговорки И.А. Крылова, что де пироги должен печь пирожник, сапоги точать – сапожник, а прозаику негоже поэзию оценивать, так что иди-ка ты, вьюнош пылкий, к поэту – а именно – к Владимиру Романовичу Гундареву. Оказалось, кстати, что стихи мои он уже Гундареву передал.
Тут надо сделать небольшое лирическое отступление. Точнее – историческое. На дворе был рубеж 80-90-х годов, я оканчивал школу, а «демократы» как раз приканчивали Советский Союз, в народе происходил разброд, в умах – шатание, в искусстве, в том числе и литературе, азарт перестроечного «возвращения имён» и публикаций по принципу «всё можно» постепенно сменялся разочарованием и усталостью. Литераторы старших поколений замерли на перекрёстке и не хотели идти дальше, путаясь в сомнениях, литераторы молодые идти хотели, хотели даже бежать сломя голову, но не могли – ножки были ещё слабоваты. Вот в этот-то переходный и переломный момент (кто кого перёшёл и кого переломал – это оставим на суд истории) и основал Владимир Гундарев свой журнал «Нива». И основал, как мне видится, не столько из желания реализовать собственные редакторские амбиции (хотя амбиции для писателя – это нормально, если уж откровенно), а как раз для того, чтобы старших литераторов подтолкнуть к действиям, поскольку свой, местный журнал – это удобный рупор, а молодых и начинающих авторов, надежды которых на публикации в союзных изданиях быстро таяли вместе с Союзом – поддержать.
Чего греха таить – я порядком робел, когда шёл в первый раз к Гундареву в редакцию «Нивы»! Ещё и располагалась она тогда в таком месте, которое к робости подталкивало – в целиноградском Доме Советов. Это уже позже, в середине 90-х режим в этом здании стал довольно демократичным, а тогда, на излёте СССР всё ещё было строго – красные ковровые дорожки, милиционер на вахте, тишина… Поднимаясь в редакцию, я как-то совсем сник и уже окончательно настроился на нелицеприятные оценки своих опусов – мне казалось, что всё, что я написал, слишком уж слабо для официального журнала, который ещё и делают в таких интерьерах! Незадолго до этих событий у меня вышла самиздатовская книжка, которой я, по правде сказать, весьма гордился, но тут, как мне показалось, её даже показывать-то было неудобно…
И вот я в редакции. Насколько я понимаю, это был такой «газетный» этаж Дома советов, здесь всё было попроще и позатрапезней, чем на номенклатурных этажах. В небольшой комнатке, войти в которую можно было только через соседнюю – проходную (где работал, если мне не изменяет память, Александр Шафоростов), сидел бородатый мужчина средних лет. Видно мужчину было плохо – в зубах у него торчала трубка, и дым из неё расплывался по кабинету пластами, как облака вокруг Эльбруса в пасмурную погоду… Тут я должен опять оговориться – я, в общем, знал, как выглядит Гундарев – человек он в городе был известный, мелькал на ТВ, выступал перед разными аудиториями. На одном из таких выступлений (в целиноградском Доме политпросвещения) я однажды побывал, и книжка его «Продолжения жизни» у меня имелась. Однако общаться с ним мне не доводилось, к тому же трубки на выступлениях он, естественно, не курил – а трубка была важнейшим его атрибутом в работе, это вам скажет любой человек, общавшийся с Владимиром Романовичем.
В общем, передо мной предстал эдакий классический Редактор – хоть кино снимай! Редактор этот, поздоровавшись, не сразу начал разговор, а некоторое время щурился (как мне казалось – не то хитро, не то иронично) и попыхивал трубочкой. А потом вдруг, вместо того, чтобы начать «разбор полётов» с текстами стихов в руках, выдал: «Что ж, стихи Ваши я прочёл, кое-что отобрал. Будем печатать. У нас как раз готовится рубрика «Нетрадиционная поэзия»». Я обалдел! Печатать?! Меня?!! С ума сойти! Уж и не помню, что там я лопотал, какие слова благодарности, но сказать, что я был удивлён – это ничего не сказать! А Гундарев продолжал не то посмеиваться, не то щуриться от табачного дыма. Замечания по стихам он мне всё-таки кое-какие выдал – грамматические (как сейчас помню – по употреблению форм глаголов) и пунктуационные – как я позже убедился, он был всегда чрезвычайно внимателен к языку. А вот собственно по качеству стихосложения никак не высказался. Конечно, тогдашние мои вирши были куда как далеки от совершенства, и понятно это было даже мне. Но Владимир Романович со свойственным ему тактом просто решил, что увидев подборку, составленную им из моих вещей для «Нивы», я сам пойму, как писать надо, а как – не стоит. Думаю, я понял.
И уж окончательно он меня «добил», попросив оставить бухгалтеру домашний адрес – как выяснилось – ДЛЯ ВЫПЛАТЫ ГОНОРАРА! Этого я уж совсем не ожидал – что, за стихи ещё и платить могут? Сразу вспомнились упоминавшиеся Маяковским расценки за строчку и вес мой в собственных глазах неизмеримо вырос! Кстати, сейчас, когда я сам выступаю перед молодыми поэтами и рассказываю про свою первую журнальную публикацию, они, выросшие на совершенно бесцензурных, но и абсолютно безгонорарных интернет-публикациях, бывают весьма впечатлены этой почти уже совсем ушедшей в прошлое в журнальной практике традиции – платить авторам, по крайней мере – молодым и неизвестным.
А потом у нас были долгие годы знакомства, другие мои публикации в «Ниве», в том числе и прозаические. Эх, как намучился с моим рассказом вышеупомянутый Александр Шафоростов, который по настоянию Гундарева долго учил меня основам грамотной прозы! А как мы были горды с другом и соавтором Дмитрием Глухих, когда «Нива» выпустила в свет нашу фантастическую повесть «Дом»! Редакция «Нивы» и кабинет Владимира Романовича стал для меня почти родным – частенько я ехал туда сразу после занятий в институте, чтобы показать Пых-Пыхычу (такое прозвище Гундарева ходило в среде студентов филфака) новые стихи или просто обсудить что-то. Конечно, в этот период он уже стихи мои со мной обсуждал, временами – хвалил, но чаще – ругал за оторванность от жизни и «надмирность». Пусть и романтический – но реалист, В.Р. Гундарев крепко стоял на том, что литература личного опыта превалирует над литературой «потока сознания»…
Так продолжалось вплоть до моего отъезда из Казахстана. Но и уехав, пусть не регулярно, продолжал я поддерживать связи с Владимиром Романовичем и «Нивой», там выходили мои стихи, последняя подборка, юбилейная для меня – через двадцать лет после той, первой, по злой иронии судьбы оказалась в последнем номере, подготовленном при участии В.Р. Гундарева и вышедшем уже после его смерти. Дважды после перемены места жительства я бывал в Астане. В 2006-м году мне удалось посетить редакцию «Нивы» на новом месте – на проспекте Победы. Первый этаж старого целиноградского дома, уютный вход со двора, совсем-совсем ещё целиноградский пейзаж вокруг – хрущёвские дома, пенсионеры на скамейках… И самый целиноградский из поэтов – наш дорогой Пых-Пыхыч – всё такой же, включая трубку… Мы долго и душевно общались – я рассказывал о своих делах, публикациях, выступлениях, о нашем журнале «Волга – XXI век» и о реке Волга, конечно – Владимир Романович всем очень живо интересовался и интерес его был неподдельным – интерес писателя и просто образованного человека к городу Чернышевского, Федина, Алексеева, Кассиля, к городу, где волею судеб оказался и его литературный ученик. Сам он был полон планов, проектов, с гордостью показывал награды, полученные журналом, говорил о предстоящих публикациях. Чувствовалось, что журнал остаётся важным оплотом русского языка и литературы не только в столице, но и во всём Казахстане.
А в 2011-м я тоже побывал в Астане, но на это раз – очень недолго. Многие встречи с близкими мне людьми пришлось отложить до лучших времён – всего было явно не успеть, а отделываться дежурными «здравствуй-и-прощай» не хотелось. Именно поэтому встречи с Владимиром Романовичем я в тот раз не планировал, хотя и весьма сожалел об этом. И вот какое событие, пожалуй, почти мистического свойства произошло со мной не просто в последний день – в последние часы перед отъездом из Астаны. Я вышел из дома друзей буквально на полчаса на проспекте Целинников (да простят меня жители столицы – мы, целиноградцы, привыкли оперировать старыми названиями улиц!) – надо было купить кое-что в дорогу, и вдруг на пешеходном переходе на перекрёстке проспекта с улицей Ленина лицом к лицу столкнулся с Гундаревым! Совершенно так буднично столкнулся, как будто на дворе не 2011 год, а какой-нибудь 1990-й, и живу я не за тридевять земель, а всё в том же родном Целинограде! Оба мы слегка опешили от этой встречи и даже не сразу нашли, что сказать! Но потом разговор сам лёг в нужное русло – когда ты ограничен во времени, невольно говоришь о самом важном… И опять Владимир Романович был полон планов, идей, оптимизма – прямо-таки заражал этим всем! Тепло, по-отечески он интересовался моими делами, продемонстрировал недюжинное знание современной российской литературы, спросил о литературной ситуации на саратовщине…
Расставаясь, я сразу же ощутил, что чувствую какое-то неприятное дежавю в связи с этой встречей, очень для меня радостной. И тут же сообразил: да, конечно, ведь именно так в последний раз судьба свела меня с другим моим литературным наставником – упомянутым вначале этого повествования Алексеем Борисовичем Дебольским! В зиму, когда я навсегда покидал Казахстан, он был в отъезде – в Москве или Германии, сейчас уже точно не помню. Я переживал, что не смогу попрощаться с ним. И вот ровно также в последний день перед отъездом я встретил Алексея Борисовича на улице Ленина – он только что приехал! Мы попрощались, и через короткое время Дебольского не стало… Естественно, как я не гнал от себя эту мысль, всё равно она возвращалась с настойчивостью бумеранга – предчувствие того, что я видел Владимира Романовича в последний раз становилось всё сильнее – не зря же кто-то или что-то свело меня с ним в тех же обстоятельствах, что и с Дебольским, да ещё и почти в той же точке города… Увы – предчувствия оказались верны!
В последнее время я всё больше в своих стихах погружаюсь в ностальгию – Пых-Пыхыч был бы доволен – я давно уже не тот «надмирный» поэт, что был в юности, я чувствую, что хочу и могу писать только о том, что действительно пережил, о том, чем жил, о том, на чём вырос. И чем дальше я ухожу во времени от Целинограда и целиноградцев, тем яснее встают в моей памяти образ этого удивительного города на берегу степей и характеры его жителей – добродушных, широких, решительных. Одним из таких жителей, которым город должен гордиться, мало того – человеком, который принял самое деятельное участие в создании культурного лица Целинограда, души его, таким человеком был Владимир Романович Гундарев.
А каждой весной, когда в моём саду начинают цвести деревья, когда воздух наполняется запахом тёплой земли и первых гроз, всегда-всегда сами собой всплывают у меня в памяти строчки:
В Целинограде яблони цвели –
И праздничными улицы казались,
Как будто, воспарив, едва касались
Сырой, набухшей влагою, земли.
И думалось о добром и хорошем...
А пышное цветение весны
Напоминало первую порошу –
такой же нестерпимой белизны.
Прощайте, Владимир Романович, встретимся в Целинограде!