(Продолжение. Начало - тут)
Теперь я знаю точно: именно эта история заставила меня поверить в высшие силы, в Бога, в предопределённость всего. Мы летели навстречу друг другу, как твоя «девятка», – без тормозов на немыслимо крутых виражах.
В скверике, возле будущего памятника «афганцам» – конечном пункте нашего рабочего маршрута – мы с Валей почти насильно выпроводили тебя из машины: «Надо подойти, неудобно!», – и я обессилено откинулась на спинку сиденья:
– Ну, что мне с ним делать? Это же абсурд какой-то!
– От него были бы красивые дети, – словно бы невзначай заметила Валя. – Только он, кажется, здорово пьёт. Посмотри, какие мешки под глазами. Да и лицо... А глаза хорошие: голубые, чистые, сейчас такие – редкость...
– Зелёные они у него. О, Господи, Валентина, ты сошла с ума! Какие дети и глаза? О чём ты говоришь? Нужна я ему как собаке пятая нога!
– Пятая нога собаке тоже иногда может понадобиться.
– Ты хочешь сказать – ва-банк? Что ж, кажется, мы все сегодня сошли с ума... Только не получится ничего.
– А ты попробуй.
– Сама пробуй! Подумаешь, наставница! – Растерянность всегда отрицательно на меня влияла.
– А мне не светит. – Валя не обиделась. Поправила очки, накрутила задумчиво на палец прядь длинных шёлково-прямых волос. – От меня требуются снимки, и я их сделаю. Всё остальное – забота ваша... Марина, да не брыкайся ты! Погляди сама, как вас ведёт! Может, это судьба твоя. Ну, а нет – ребёнок тебе в любом случае не помешает. – В ней весьма оригинально сочетались романтизм с житейским прагматизмом. – Тем более, ему сейчас очень, видно, плохо...
Кто, как не Валечка, знал, что так же плохо после недавнего кратковременного романа, закончившегося довольно бездарной потерей невинности, было тогда и мне. Космический закон: всё подобное взаимопритягивается.
Ты вернулся подозрительно быстро:
– Девочки, давайте я вас по домам отвезу!
– Вадим, тебе действительно нужны фотографии? – мысленно перекрестилась я.
– Конечно.
– Тогда пиши телефон.
– Твой или её?
– Мой. Жена не увидит?
– Здесь – нет. Машина – моя крепость. Когда можно позвонить?
– Дня через два. Да, Валь?
– Хорошо, я позвоню.
Я говорила достаточно холодно и сухо. Я говорила, как всегда, когда, стиснув зубки, в очередной раз решалась на преодоление очередного непреодолимого препятствия, из которых, собственно, и состояла моя жизнь. Не представляю, как ты расценил внезапную деловитую сухость, но возле моего дома с шуточками и улыбочками Валентину вообще из машины не выпустил.
– Вадим, отдай хотя бы диктофон подруге!
– Я сам! – ремень планшетки с диктофоном перекинут через плечо, «канадки» мои – в одной руке, я, как неодушевлённый предмет, – прижата другой.
– Вадим, спасибо, можешь идти!
– И не подумаю! – Едва войдя в подъезд, подхватил на руки, ничего не спрашивая и не объясняя. Остановился на площадке. – Перекур. И обнял: крепко, так, что я невольно тихонько охнула, ощутив тебя всего, обречённо уткнулась лицом в кружочки медалей.
– Я не сделал тебе больно, маленькая?
– Нет-нет! – А сердце стучало так, что я не могла отдышаться.
– У тебя есть ключ? Давай. – Открыл дверь, вошёл, пропустив меня вперёд, прислонился к мягкой дверной обивке: – Ой, как вкусно пахнет!
Я рассмеялась от мальчишеского «ой»:
– Ты голодный?
– Ужасно.
– Накормить?
– Сейчас пора ехать: мы с ребятами собраться хотели в «Крымском». В другой раз, ладно?
– Ты уверен, что будет «другой раз»?
Посмотрел удивлённо, пожал плечами:
– Разумеется. Ну, пока. Я позвоню.
– Вадька, горе, сумку-то оставь!..
Минут через пятнадцать раздался телефонный звонок:
– Как тебе понравилась доставка домой на руках?
– Валентина, ты что – ясновидящая? Или он – трепло?
– Он о тебе только и говорил. Кто ты, да что ты, да с кем живёшь...
Вот как. Я подошла к столу, вытащила из машинки лист: «Веками человечество отвечает на вопрос «Что такое любовь?» Великие ответы звучат в поэзии и музыке, застывают в живописи. А мы, индивидуумы, каждый раз для себя открываем «терра инкогнита» – неизвестную землю. И каждый вправе ответить, что же это всё-таки такое: душа ли, нашедшая на земле родственную душу, половое ли влечение... А может быть, и то, и другое, вместе взятое? Несомненно одно: любовь во всех своих проявлениях – это всегда отдача. И необходимы силы для того, чтобы научиться отдавать, делиться с другим собственным «я», дарить другому собственную нежность, ласку, преданность. Это трудно. Но ещё труднее опровергнуть Цвейга: «Всё-таки стоит обременять себя тяжкой ношей, если другому от этого станет легче»...»
Сама себе напророчествовала. Бывает предчувствие горя, бывает предчувствие счастья. Эйфория и раздирающие душу сомнения, гордость и самоуничижение, дикое желание плакать, смеяться и писать стихи были ещё не любовью. Предчувствием любви.
Правда, предчувствие это я довольно тщательно загоняла в самый дальний угол сердца, трепетавшего, как овечий хвост: «Что случилось, детка? Мужик потискал, глаз положил – ты и возомнила невесть что? Ну-ка, уймись! Ничего не было и ничего не будет!» Ждала ли я твоего звонка? Сейчас могу сказать честно: и да, и нет. Да – потому что от природы любопытна и мне, прямо как стороннему наблюдателю, хотелось знать, чем закончится вся эта петрушка. Нет – потому что боялась. И разочарования боялась, и, ещё пуще, – нежданного счастья.
Валечка – человек очень пунктуальный, что, вообще-то, фотографам не свойственно. Снимки – и обычного газетного формата, и увеличенные, подарочные, – она принесла в воскресенье. А в понедельник вечером позвонил ты:
– Марина? 3дравствуйте, это Вадим вас беспокоит. – Речь была быстрой, чуть неразборчивой, со своеобразным акцентом урождённого северянина. – Вы, наверное, уже забыли такого, да? Ваша подруга обещала фотографии отпечатать и на мою долю, но я, видимо, рано...
– Почему же? Вот они у меня на столе лежат. И ты очень даже прекрасно получился.
– Правда? А жена вон не верит, – тон изменился почти неуловимо, просто замедлился темп. – Увидеть мне их можно?
– Конечно.
– Когда, где и как?
– Как?.. Ой, придумала! Ты завтра машину брать будешь?
– Да, я ведь на работе.
– Слушай, забери и меня с работы! А то отец в Симферополь собрался и голосовать жутко не хочется.
– Редакция – это на Комсомольской?
– Нет, на проспекте Мира, возле шестнадцатиэтажки. Знаешь?
– Найду. В котором часу?
– У нас обед с двенадцати.
– Хорошо. Я приеду. Пока.
Я положила трубку и ошарашено на неё посмотрела. Моё подсознание оказалось мудрее меня: притихнув под натиском самокритичной логики, обманчиво примолкнув, оно всё заранее прикинуло, продумало, взвесило и, как компьютер, выдало мне результат: я хочу, хочу, хочу, чтобы всё было, было, было! И – по максимуму.
Как сказала мне незадолго до этого самая родная и близкая подруга, верное и весьма доброе существо, словно мамочка, нянчившаяся со мной со второго класса, если я чего-нибудь очень захочу, я обычно всего добиваюсь. Школу на «отлично» – пожалуйста! Красный диплом в университете? Нет проблем. Я тогда поскромничала: «Мне просто везёт, Оль!» Сейчас понимаю: дело не только в везении, удаче. Вольно или невольно родители мои в процессе воспитания сумели вложить в меня принцип: «Утверждая, что ты чего-то там не можешь, ты лишаешь себя Всемогущества».
Именно он неизменно держал и держит меня «на плаву». С его помощью я приспособилась к обстоятельствам, в той или иной степени мешавшим мне жить так, как я хотела. Перестала обращать внимание на свои палки-«канадки» (зачем терзаться тем, чего ты не в силах изменить?) – и окружающие дружно перестали замечать их тоже. Довольно легко справилась с серенькой внешностью: позволила себе «психологию красавицы», подняла голову, распрямила плечики – окружающие зауважали, позавидовали и даже вознегодовали: «Да как она смеет так выглядеть, так одеваться, улыбаться и бросать вызов миру?!» К моменту нашей встречи в процессе, который я в шутку называла «осуществлением жизненной программы», наступил черёд установления душевного равновесия. Его мне давала и сейчас даёт лишь любовь. Вне состояния влюблённости я просто перестаю чувствовать себя живой. К моменту нашей встречи я находилась вне любви.
Я пробовала себя ругать, пыталась иронизировать: «Стоит тебе, детка, чего-либо захотеть – и ты становишься опасной для общества!» И ничего не могла поделать со строптивым подсознанием. Это не было капризом ребёнка, требующего луну с неба, это не было холодным и алчным цинизмом хищницы, почуявшей лёгкую добычу. Позволяя разыгравшемуся воображению рисовать мрачные картины под условными названиями «потенциальная разлучница» и «разрушительница семейного очага», я не испытывала и тени замешательства. Потому что «хищница»-подранок не представляла опасности: ею двигала жажда продолжения рода, жажда даже такой, ворованной, ласки, которой, как она втайне считала, могли бы и поделиться без ущерба для себя здоровые члены стаи.
Если очень ждёшь какого-то события, если слишком страстно о нём мечтаешь, оно обычно не происходит. Коварный этот закон я испытала на себе множество раз. И, собираясь утром на работу, старательно обманывала всех чертей, домовых и прочую нечисть, которая могла помешать осуществлению моих планов. Я заявила нечисти, что иду просто на еженедельную «летучку», но выбрала самую элегантную, строгую, самую, по проверенным приметам, «удачливую» блузу, и по комнате поплыл запах «Клема». Я с нарочитым огорчением проводила отца в Симферополь, маму на работу, но тут же пропустила мимо ушей её бесстрастное предупреждение: «Не вздумай никого приглашать. У нас не убрано», и не забыла бросить в сумку пачку дефицитных тогда сигарет.
«Летучка» прошла как в тумане. К её концу я уже убедила даже собственное второе «я», что ты не приедешь, что дались тебе эти фотографии со мной вместе, и, огорчённая, поплелась на второй этаж, обдумывая, как убедить Нину поставить в макет два снимка с изображённой на них (фас и профиль) одной и той же физиономией, и где взять денег на такси.
Ты приехал.
До сих пор благодарю провидение, заставившее меня стремительно обернуться к вечно открытой двери нашего с Ниной многоугольного кабинета за секунду до вежливого стука в косяк. Иначе бы я не увидела улыбки, красивее которой не видела пока ни у кого. Быстрая, по-мальчишески мягкая, слегка смущённая, с прищуром светло-зелёных глаз на лице, потемневшем от солнца и ветра. Способная совершенно обезоружить женщину. Очень открытая улыбка. «Золотозубый, загорелый... Взглянуть – и тут же умереть!»
– Здравствуйте. – Коротким взглядом от макушки до пяток ты одобрил мои утренние старания. – Ты уже освободилась, да? Я не опоздал?
– Точность – вежливость королей! – Учитывая, что сердце прыгало где-то в коленках, получилось неплохо, небрежно.
– Ты молодец. Спасибо.
– Пойдём?
Как к ребёнку протянул навстречу руки.
– А одеться мне можно?
– Что? Ну, да, конечно...
– Тогда будь добренький, возьми там, внизу, палки и брось их пока в машину. Я сейчас спущусь.
Благосклонность высших сил застала меня врасплох и необходимо было время, чтобы опомниться. Я отчаянно трусила. Я, как никогда, не верила сама в себя. У меня дрожали руки, подгибались коленки, никак не закрывалась молния на куртке. Пришлось оставить бесплодные попытки застегнуть куртку и хоть что-нибудь окончательно решить. Выручила странная привычка мыслить иногда цитатами: «Когда мы выражаем в этом мире самих себя, ежеминутно спрашивая, действительно ли я хочу это сделать, и совершаем поступки, только если ответом будет искреннее «да», – это автоматически отводит от нас тех, кто не может ничему от нас научиться, и притягивает тех, кто может, а также тех, у кого есть чему поучиться нам». Казалось, за меня всё уже давно решили.
– Ну, Марина! Мальчик – высший класс! – опомнилась Нина. – Это где же такие водятся? Там, на фотографиях, он?
– Да, Нина Борисовна. Так что, поставите обе?
– Куда ж я денусь? Ладно, давай помогу спуститься. Молодой человек, наверное, не знает, как тут с тобой обращаться.
– Молодой человек знает, – ты уже снова стоял на верхней ступеньке нашей крутой, винтовой лестницы. Бесцеремонно забрал мою ладонь у Нины: «Мы умеем сами», но я нечаянно споткнулась, ойкнула, и ты спокойно плюнул на условности: – Взять на руки, да, маленькая?
– Да, пожалуйста... – Никого и никогда я так доверчиво ещё не обнимала.
Нина Щербакова, вероятно, будет эту горе-исповедь читать. Она всегда первой читает мои творения. Потому что доверяла и доверяю я ей безусловно: она научила меня писать. Не школа и не вуз – именно она. В школе старая умная учительница лишь позволила мыслить не по программе, вуз дал минимум знаний. Если я что-то могу сейчас в журналистике – это заслуга Нины. Но да не удивится она, узнав, что этим её заслуги в формировании меня не исчерпываются. Благодаря Нине я по-настоящему осознала себя женщиной. Оглянувшись на удивлённое «Осторожней, сумасшедшие, не упадите!», я с недоумением заметила в прекрасных глазах цвета прибрежной морской воды мелькнувшую вслед за тревогой зависть. Может быть, я ошиблась. Но Нине признательна даже за эту ошибку.
– Уф, как жарко! – Первое, что ты сделал, усевшись за руль, – расстегнул тяжёлый армейский полушубок.
– Бедный, мне тебя жаль! Совсем человека замучила с этими лестницами!
– При чём здесь ты? Это погода спятила. – Повернул ключ зажигания. – Поехали?
– Угу. А куда?
– Как это «куда»? – голос дрогнул едва уловимой усмешкой. – К тебе домой, за снимками. Или ты передумала и отдашь их здесь, сейчас?
Погода в самом деле спятила в тот день: солнце грело, как в конце марта. Я резко дёрнула вниз молнию куртки.
– Я бы с удовольствием. Но они действительно дома. Кстати, у меня для тебя сюрприз есть. Только так, мелочь.
– Сигареты, да? – угадал безошибочно. – Вот спасибо! Я же говорил, что ты – умница. Как раз вчера вечером последнюю выкурил. А взять негде.
Мне захотелось пить. Когда я волнуюсь, мне всегда хочется пить.
– Вадь, яблоко будешь?
– Нет уж, грызи сама его. Я лучше покурю, можно? – затянулся с видимым удовольствием. – Ну, что, мы домой едем?
Я растерянно помолчала, жадно вгрызлась в яблоко.
– У тебя есть время?
– Да.
– Много?
– Прилично.
– Покатай.
Голубая «девятка» послушно закружилась по городу. Ты включил музыку, но совсем тихо.
– Тебе, кажется, эта кассета понравилась?
– Да, верно.
Хотя я не помнила и вспомнить не могу, была ли это та самая кассета, с которой начался разговор четыре дня назад. Жизнь успела к тому времени приучить меня к мысли, что мои успехи в личном плане зависят только от меня самой, от моей весёлой и одновременно робкой наглости и уж никак не от лиц противоположного пола. Я была подавлена необходимостью «выяснить твои намерения» и почти не слушала, о чём ты говорил. Мне бы пустить события на самотёк: «вывози меня, кривая», как это я частенько делаю теперь, но, увы!.. Я ведь тогда не знала, что времени у тебя было предостаточно по весьма простой причине: словно желторотый солдатик-первогодок, ты устроил сам себе «самоволку», превратив в обеденный перерыв половину служебного дня.
А ты говорил о том, что на улице – почти весна и что в такое время человек не может и не должен быть один.
– Ты что, правда боишься одиночества? У тебя же есть жена.
– Мы с ней чужие люди. А это довольно тяжело. Особенно, когда живёшь вчетвером в одной комнате.
– И хочется бежать из дома при первой же возможности? – усмехнулась я. – У тебя, кроме жены, кто-нибудь есть?
Посмотрел коротко, внимательно:
– Нет. Но очень хочу, чтобы был.
– Неужели это так необходимо?
– Представь себе. Нужна разрядка, чтобы в один прекрасный день друг друга не съесть.
Меня охватило глухое раздражение. Я разозлилась на тебя за пренебрежительное отношение к женщине, настирывавшей твои х/б, кормившей тебя обедами и воспитывавшей твоих детей, и за неопределённое хождение вокруг да около меня. Я разозлилась на твою жену, потому что мне стало почему-то обидно за тебя. Теперь я знаю, что мне противопоказано на кого бы то ни было злиться и, тем более, кого-то жалеть. Оба эти чувства убивают последние сомнения в правильности совершаемых поступков.
Огрызок яблока полетел в открытое окно. Ты, ни о чём больше не спросив, уверенно вёл машину к моему дому.
– Вадь! – Я уже не боялась ничего. Я панически боялась только возможного оскорбительного удивления. – Я хотела тебе сказать...
– Что? – Машина замерла под светофором, ты резко выключил магнитофон и повернулся ко мне. – Договаривай, маленькая, раз начала.
– Да не смотри ты на меня так! – Взгляд был тяжёлый, оценивающий и всё понимающий заранее. – Я хотела сказать, что ты мне здорово понравился... Ещё тогда, в пятницу...
– А как? – Эта твоя интонация мне потом чудилась во многих мужских голосах. Интонация, похожая на сделавшую стойку охотничью собаку. – Как я тебе понравился?
Наверное, вид у меня стал совершенно несчастный.
– Ладно, не уточняй. Я понял. Ты уверена, что мы поняли друг друга правильно?
– Да, капитан. – Разум мой молчал в смятении. Душа прыгала от радости на одной ножке... Я же по инерции пыталась комплексовать. – А почему это ты не удивляешься?!
– Чему? Чему я должен удивляться? – Твоя невозмутимость меня доконала...
Как-то потом, призвав на помощь весь мыслимый цинизм, я спросила у Ольги: «Слушай, подруга, а кто кого, собственно, тогда снимал?» Она на миг призадумалась: «Оба хорошо сработали. Правда, ты могла бы и помолчать – результат бы не изменился. Поверь мне, никуда бы твой драгоценный Мячиков не делся – с подводной-то лодки». Я Ольге верю. У неё нет привычки меня щадить.
Когда остановились возле дома, я вдруг снова на секунду испугалась собственной смелости:
– Ваденька! Может, не здесь? Не сейчас? В другой раз...
– А где? – Вопрос был задан настолько непререкаемо, что я окончательно капитулировала. Сама перед собой.
И ни разу впоследствии не пожалела об этом. Высшие силы не ошибаются, подталкивая людей друг к другу:
– Погоди-ка, я закрою машину.
Я топталась возле «девятки», смущённо, как провинившийся котёнок, поглядывала на тебя и, видимо, по несносному своему обыкновению густо покраснела, потому что ты вдруг неожиданно ободряюще улыбнулся одними глазами:
– Ну, вот и всё. Пойдём, да?
Понял ли неловкость ситуации, в которую собственной поспешностью поставила себя сумасбродная, но домашняя и книжная ещё девчонка, понял ли, что поспешность эта – от наивности, почти полного отсутствия опыта обаяния с сильным полом, от того, что лучшие годы, потраченные на учёбу и «завоевание места под солнцем», стали для меня годами нереализованных возможностей в любви? Мне кажется, понял.
Сценарий «доставки домой на руках» повторился. Ты захлопнул дверь, поставил точно на место палки, сбросил полушубок, забрал куртку у меня. Двигался уверенно, словно у себя дома, и твоё спокойствие начало овладевать мною. Присел:
– Дай-ка сниму сапожки. Держись за меня. – Погладил по очереди ступни. – Надо же, крохотные какие!
И, сграбастав в охапку, унёс в комнату, на диван.
Целовал молча. Целовал на удивление жадно, но бережно и неторопливо. Целовал, незаметно снимая каждую мою одёжку и поспешно сбрасывая свою. Целовал, ласкал исключительно сам, не оставляя ни возможности, ни сил ответить тем же. Ни до тебя, ни после меня так никто не целовал.
В окно, заставляя прищуриваться, жарко светило солнце.
– Капитан! – я еле шевельнула одеревеневшим языком. – Шторы... Закрой, пожалуйста...
Встал с явной неохотой, задёрнул занавески и снова присел рядом, обнял, осторожно пытаясь расстегнуть бюстгальтер, чертыхнулся чуть слышно.
– Тебе помочь? – Обычно, если я иронизирую в подобные моменты, значит ещё жива и способна мыслить.
– Спасибо, я уж как-нибудь сам, – рот мне закрыли поцелуем, и в наступившем полумраке уже ни о чём не хотелось ни говорить, ни думать.
Пока твои губы скользили по моему лицу, плечам, шее, мягко прихватывали мочки ушей вместе с серьгами, пока твои руки вежливо и нетерпеливо расправлялись с пуговицами, молниями, ремнями и крючками моих одёжек, мне было странно, странно до нервного озноба: зачем ты здесь, в моей комнате, чужой, незнакомый?.. Потом, сжавшийся от озноба комочек растаял, растаял уже в другом, жёстком, требовательном объятии, растворился в тебе. В твоей тяжёлой и ласковой силе, в твоём запахе, в твоём шёпоте:
– Иди ко мне, маленькая, иди... Успокойся, всё будет хорошо. Так не больно, нет? Ну, конечно, ты ведь не девочка... Тише, родная, тише. Вот и славно, молодец, умница! Забеременеть не боишься, нет? – Ты ни разу не выпустил меня из рук, я себя теряла, я была лишь твоей частицей в быстром, чётком, как стук сердца, твоего сердца, ритме.
Когда ты устало примолк и уткнулся лицом в моё плечо, я ошеломлённо почувствовала себя царицей мира.
Сознание прояснялось медленно: плакать хотелось, и смеяться, и обида какая-то мучила. Я только потом поняла её, эту обиду: почему, почему ты так несправедливо быстро стал из чужого, далёкого до боли близким, родным? Я высвободила руку, осторожно погладила тебя по затылку, по покрывшимся испариной плечам:
– Я не боюсь забеременеть. Хочешь, я рожу тебе сына?
– Нет! – Побледневший, вымотанный, ты тихонько отстранился, лёг удобнее. – Вот этого не надо, слышишь?
– Но почему? И кто об этом будет знать? Только ты и я.
– Я так не смогу, понимаешь?.. Я тогда совсем не смогу от тебя уйти... – Поднялся резко с дивана, пряча растерянные, тревожные глаза, заговорил громче, стараясь скрыть что-то, чему я не находила объяснения. – Душ у тебя, конечно, есть, да? Вместе пойдём, или я один быстренько?
– Спасибо, иди. Я потом. – Мне не хотелось нарушать истому, негу, разлившуюся по всему телу. – Полотенце там, на вешалке, возьми. Розовое, это моё.
Из ванной ты вернулся минут через пять, совсем свежий, с большим банным полотенцем в руках. Я, кажется, успела даже кратко, расслабленно вздремнуть. Склонился надо мной:
– Ты не замёрзла тут? – Сел на краешек дивана, с каким-то удовлетворённым удовольствием провёл рукой вдоль всего моего тела. Рука была горячая, приятно согревала незаметно похолодевшую кожу. – Дай я тебя укрою. – Длины полотенца хватило на весь мой рост, из-под него осталась торчать лишь голова с курносым носом. Ты усмехнулся, взъерошил мне волосы, погладил по щеке. Я нашла губами длинные, тонкие, совсем не офицерские пальцы, поцеловала и вздохнула:
– Ну, вот, так я и знала...
– Что, маленькая?
– Чем закончится вся эта канитель... Знала с самого начала.
– Ты серьёзно? – В твоём голосе перемешались улыбка, насмешка, восхищение.
– Вполне.
Мы немного помолчали. Сквозь полуопущенные ресницы я наблюдала, как ты мягко и бесшумно двигаешься по комнате, одеваясь, собирая и с армейской педантичностью развешивая на спинке стула мои разбросанные тобой же вещи. Робко заныла душа. Тупая боль усиливалась с каждым твоим движением, потому что каждое движение предвещало скорую разлуку и приближало её. Ты снова присел на диван, застёгивая непослушную резинку форменного галстука, положил свободную ладонь мне на грудь, поглаживая малоприметными движениями пальцев:
– Слушай, а что с тобой было? – задал вопрос и заметно смутился. – Болела, да?
– Ты о чём? – я сначала не поняла. – А-а, это... – Я безразлично отмахнулась. – Нет. Это, Вадь, называется ДЦП, детский церебральный паралич. Придурки врачи вместо того, чтобы сделать маме кесарево, постарались извлечь младенца «естественным путём»...
– И что, ничего нельзя изменить? – Сперва я не обратила внимания, как сорвался и затвердел на металлической ноте твой голос. – Совсем ничего?! Совсем?.. А если попробовать...
– Всё, что можно, уже перепробовали. – Я говорила с привычной небрежностью, а у тебя каменели скулы. – Это ведь нарушения в двигательном центре мозга. А во всём остальном – я здоровый человек. – Тема мне начала надоедать.
– В остальном – всё класс! – Потрясённый твой голос сел до хриплого шёпота. – Ты классная девочка! Фигура чудная... А грудь... О, чёрт, какая грудь!.. – Полотенце отлетело в сторону, и мне захотелось вытянуться в тугую звенящую струну под долгим тяжёлым взглядом.
– Только не надо меня, пожалуйста, жалеть! – Вызов всегда был для меня самозащитой.
– Это я-то тебя жалею? Я, да?
Ты коротко хохотнул, попробовал улыбнуться, но смех сломался, и ты поспешил спрятать лицо, спрятать глаза: наклонился, обнял крепко-крепко, приник губами к груди. Целовал долго. Целовал всю.
Мне показалось... Мне показалось, что ты плакал. А я тогда узнала, что сознание теряют не обязательно от боли, от страха, от радости. Иногда сознание можно потерять от нежности.
Ты опомнился первым и с этой минуты почти не умолкал.
– Хорошо, маленькая, да? Ладно, вставай, я помогу одеться. А то мама придёт с работы, а тут такой тарарам, – говорил быстро, проглатывая окончания слов и фраз. – Не скоро ещё придёт? Ну, всё равно. Ты что надевать будешь? Колготки давать? Нет? Больше никуда сегодня не пойдёшь? Правильно. Тогда халат накинь. Он у тебя где? – Уже из другой комнаты: – Этот, чёрный, да? – Вернулся, присел передо мной на корточки. – Дай, я сам застегну. Ой, а здесь пуговица неправильно пришита!
– Она запасная, это ты неправильно застёгиваешь.
От твоих прикосновений по телу разливалось блаженство, а от торопливой речи становилось всё больнее. Но боль была какая-то смутная, светлая.
Я не заметила, когда ты встал на колени, вдруг примолкнув и бросив возиться со злополучной пуговицей. Я лишь случайно встретилась с тобой взглядом. И поняла, почему нас так безжалостно и неудержимо влекло друг к другу. Твои большие, зелёные, нахальные глаза в тот момент были такими, как в церкви: жалкими в сознании своей беспомощности и невозможности что-либо изменить. Беззащитными. Очень одинокими. Мы были людьми одной крови, одной породы: без кожи, сплошные нервы. Такими нас сделали обстоятельства: меня – жизнь, тебя – никому не нужная война. Я внезапно почувствовала себя совсем старой, умудрённой многовековым женским и материнским чутьём, способной всё и всех понять. Ласково, как мальчишку, погладила тебя по голове, и ты снова крепко, до хруста в костях обхватил мои ноги, уткнулся лицом в них, в низ живота. А я гладила крепкую, сильную шею, осторожно перебирала короткие, жёсткие, слегка волнистые пряди на затылке. До сих пор ладони хранят ощущение твоих волос.
– У тебя замечательные руки, – когда ты поднял голову, у тебя уже был нормальный голос и почти спокойные глаза. – Слушай, а фотографии те самые мне можно глянуть, да? А то чуть не забыл. Хорош бы я был дома!
– Конечно, возьми. У меня на столе, – я очнулась от одного твоего слова «дома»... Я должна была тебя, даже такого, родного, близкого, отпустить, и эта минута неотвратимо приближалась.
Но тебе, казалось, тоже совсем не хотелось уходить. Взглянул на часы: «М-да. Комбат мне шею всё-таки свернёт!», принёс фотографии, посмотрел небрежно, снова присел на диван, пересадил меня на колено, обнял, потихоньку укачивая:
– Давай ещё поговорим.
– О чём? Да, кстати, как вы с ребятами пятнадцатое отпраздновали, нормально?
– Ничего. Прилично. Выпили, посидели. Недолго, я в девять уже дома был. Правда, под этим делом, – щёлкнул пальцами по горлу известнейшим жестом и смутился. Ты достаточно часто смущался, словно боясь казаться хуже, чем был на самом деле.
– Увлекаешься, капитан? После Афгана? Или вообще?
– Может, не будем сейчас об Афгане, а? И что ещё делать остаётся? – Ты помолчал. – А что, маленькая, сильно заметно, что увлекаюсь?
– Есть немного, – меня затапливала жалость. Такая, как возле церкви. – Не надо... Или постарайся хотя бы поменьше. Тебе нельзя пить.
– Почему?
«У тебя душа от этого сгорит», – мысленно ответила я, а вслух постаралась подобрать более вескую причину:
– Ну, Вадь, сам посуди: ты же кадровый офицер... Ты из армии не пытался уйти? Сейчас многие уходят.
– Нет. Зачем? Я ведь только и умею, что воевать. Понимаешь, армия – это постоянство, стабильность определенная в жизни... – Ты оживился, заговорил увлечённее.
– К чёрту армию! – я неожиданно взорвалась – эта тема отдаляла, забирала у меня тебя. – Ты несёшь чушь, капитан.
Теперь уже я не могла смотреть тебе в глаза. Потому что, если бы наши взгляды встретились, я тотчас бы сказала: «Не уходи!» И повторила бы это сто, тысячу раз... «Ты ищешь своё отраженье в моих напряжённых глазах. Но только любовь – не спасенье, а лишь отпущенье в грехах. Но только любовь – не удача, назначенный свыше просвет, а просто цепочка чудачеств, и в них не укрыться от бед. И только подкожным страданьем любовь повторяется в нас. Короткое рук замыканье. Прощанья назначенный час». Именно тогда, впервые, несмело, понятие «жалость» по отношению к тебе соприкоснулось с понятием «любовь»...
– Верно.
Ты помог мне сесть удобнее, прижал к себе крепче, шепнул: «Обними!», и я с облегчением спрятала лицо, зарывшись им в пахнущие одеколоном, табаком и ещё чем-то неуловимым жёсткие волосы.
– Слушай, маленькая, ты меня так интересно называешь...
– А-а. Это, знаешь, откуда? – Я тихонько пропела, промурлыкала с иронией в самое твоё ухо: – «Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка – это флаг корабля. Капитан, капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!» Немедленно улыбнись, капитан, а то море сейчас разревётся !
Ты хмыкнул, но промолчал, не ослабляя объятий. Было тихо-тихо...
– Вадь, ты – смелый?
– Не знаю. Нет, наверное.
– А за что же тебе Красную Звезду дали?
– За дурь. И не только мне.
– Чего ты больше всего боишься?
– Ну, скорости... Горных дорог...
– И поэтому носишься по городу как чумной? Да? А я люблю скорость. Мы с отцом по трассе меньше ста тридцати не ездим. – Я слегка отстранилась. Я подумала тогда, что прятать глаза – вот самая настоящая трусость, и надо насмотреться на тебя, запомнить тебя наперёд, надолго. – Ты смелый, Ваденька, иначе бы ты не признался, что чего-то боишься. – Я провела кончиками пальцев по твоему лицу: – И красивый.
– Это я-то – красивый? – ты улыбнулся, но улыбка не была той, твоей ослепительной. Скорее грустной. – Да ты что, маленькая? Посмотри внимательно: рыжий, на носу веснушка...
Позднее я пыталась понять, был ли ты в самом деле красив? По строгому счёту – нет. Светлые, действительно рыжеватые волосы, обветренное простенькое русское лицо – скуластое, с упрямым подбородком, фигура, сохранявшая привлекательность благодаря не юношеской, уже заматеревшей молодости, но уже тогда явно требовавшая, как говорят подростки, «подкачки». По-настоящему хороши были только глаза и улыбка. И ещё то, что я тогда не смогла сформулировать, что поняла лишь недавно, – внутренний, скрытый огонь. Именно он влёк к тебе женщин. Потому что не обжигал, отталкивая и пугая, а грел, ровно и щедро.
– Где веснушки? Ой, правда. Дай-ка посчитаю: раз, два, три, четыре... – Досчитать ты мне не дал, прервал поцелуем. – Эх, ты, «рыжий, рыжий, конопатый»...
– «Убил дедушку лопатой!» – продолжил ты, и мы весело рассмеялись. – Не бил я его, честное слово!
Я старательно тянула время. Вернее, мы оба старательно тянули время. Не хотелось прощаться на нервной, на серьёзной ноте. Хотелось расстаться просто и легко, как встретились, оставить друг другу радость. Однако опрометчиво, с бездумьем молодости погнавшись тогда за радостью, мы, сами того не желая, устроили друг другу Голгофу. Ты первый прервал мучительный и бесконечный подъём на неё:
– Как ты считаешь, от твоего дома до нашей части за пять минут доехать можно?
– Можно. Если очень захотеть – так и за три доедешь. Тебе пора, капитан?
– Да. Комбат совсем озверел уже, наверное. Ты не провожай, ладно? Ложись-ка, отдохни, – посадил покорную и растерянную от ожидаемой и неожиданной, как гром, необходимости расстаться девчонку на диван и тихо вышел.
Безвольно и послушно уронив руки вдоль тела, я смирно просидела на диване ровно минуту. Босиком выскочила в прихожую. Ты уже был одет и крутил в руках фотографии, не зная, как их лучше взять, чтобы не помять.
– Вадим! Ты забыл... – мучительно соображая, что же ты всё-таки забыл, я начала завязывать пояс от халата. – Ах, да... пояс. Ну, я сама...
– Нет, я, – ты, облегчённо отшвырнув снимки на полку, завязал пояс каким-то немыслимым бантиком и привлёк меня к себе. Постоял несколько секунд, поглаживая меня по спине, потом вдруг наклонился резко и поцеловал. Так, что закружилась голова, перехватило дыхание...
Я не выдержала. Вытянулась на цыпочки, обвила руками твою шею, прижалась вся в отчаянном порыве, почти повисла. Наверное, так прощаются навсегда. Не сказала, выдохнула, проклиная себя за слабость, за глупость, за причиняемую боль:
– Не уходи!
– Не могу.
Глаза с расширившимися зрачками, очень страдающие глаза, подрагивающие уголки губ – всё это я вспомнила уже потом. Я чувствовала только руки, горячие и такие надёжные...
– Тогда сейчас же скажи, что ещё вернёшься! Слышишь, немедленно скажи!