* * *
Звайтекс нес на руках Сибэя,
Спеша к многоэтажке той,
Заброшенной, где маячок родной
Домой вернет его скорее.
Он знал, бомжи, что в доме жили,
Всегда помогут его псу,
Устав, кого он на весу
Нес средь людей, что прочь спешили.
Деревья в темноте осенней
Листвой топорщились последней,
Что под октябрьскую медь
Уже спешила облететь.
Так на руках с разбитым псом
Звайтекс весь путь прошел пешком,
Но вот бомжей в сей поздний час
Нет, кажется, на этот раз.
Поднявшись на этаж девятый,
Он от усталости сперва,
Споткнувшись о настил дощатый,
Во мраке не упал едва.
Но тут в пустом дверном проеме
Звайтекс увидел слабый свет,
Собрав все силы напослед,
Вошел уже совсем в загоне.
Свеча на ящике стояла,
Квартиру тускло освещала,
Звайтекс едва и разглядел –
С Сибэем тут же на пол сел.
Сказал лишь тихо: «Помогите!..»
И отключился там, где был,
И тут же бред его накрыл,
Кому-то он кричал: «Бегите!..»
Когда он вновь глаза открыл –
Увидел у свечи Сибэя,
На крышке ящика тот был,
А рядом в сумраке темнея,
Над ним как кто-то колдовал –
Вторую лапу бинтовал.
Звайтекс стал тут же помогать –
Чуть пса за ноги придержать.
Не сразу присмотрелся взглядом
К тому, ну а, точнее, к той,
Что суетилась под свечой,
Над тушкою Сибэя рядом.
Но правда же была она
Ну как-то слишком уж странна –
В фуфайке и шарфе под нос
И с колтуном среди волос.
Они так полчаса молчали -
Все время, что возились с псом,
Где нужно справиться вдвоем –
Друг другу тихо помогали,
Пока Сибэй, что в ступор впал,
Совсем замотанным не стал.
Но вот заснул под сенью рук,
Чуть-чуть лишь вздрагивал на стук.
Они с боков его сидели:
Звайтекс - спиною у стены,
Она с противной стороны,
И молча на свечу глядели.
- Ты кто? – свеча уж гасла в тыл –
Он, наконец, ее спросил.
- Я здесь живу, - она, смущаясь,
Пробормотала быстро вслед,
Как будто бы его ответ
Предупредить скорей стараясь.
Звайтекс еще чуть присмотрелся:
И вправду – интерьер простой
Той комнаты как был жилой:
Стол из каких-то досок сбитых,
Лежанка с ящиков накрытых,
И на бетон кой-где клеенка,
И вместо стекол в окнах – пленка…
- А как же ты сюда попала?
Она - частить вновь, торопясь:
- Да, мать, как умерла – отдали
В приют…. Была еще малась.
Пожар… Пила ведь мамка много…
А мне потом – одна дорога… -
Она, опять слегка смутясь,
Добавила: - И вот я тут
Нашла хоть бы какой приют.
- А как зовут? – Меня?.. Полина. –
Она, все так же торопясь,
Свое пробормотала имя.
- А как тебя?.. Простите – вас?..
Звайтекс чуть-чуть замялся: - Павел…
И тоже торопясь, добавил:
- Хоть редко так зовут сейчас…
- А как ты… вы сюда попали?
С собакой этой, всей в крови…
Сбежал как…. Или вы ушли –
Как будто за тобою гнались?..
- А я и впрямь сбежал с психушки… -
Звайтекс Полине рассказал,
Немного даже напугал –
Не псих ли он на ум и душу.
Но дальше – больше сам уж слушал
Историю судьбы ее –
Все горькое житье-бытье
В приюте, а затем в детдоме,
Как измывалась там над ней,
Причем, чем старше, тем страшней –
С ее начальницей Вороной.
Как постоянно всюду гнали,
Больной на голову считали
И как директорша детдома,
Все та же самая Ворона –
Квартирку прибрала ее,
Положенную по закону,
На выход в вольное житье.
Теперь вот, все что ей осталось,
Жить здесь и так… - «крутиться малость».
И рассказав, как утомилась,
Потом вдруг приподнялась в рост
И пересела на помост
К Звайтексу, там, где тень горбилась.
- А ты сюда ко мне пришел?..
Звайтекс замешкался повинно,
Как бы колеблясь рот открыть:
- Мне нужно до утра здесь быть…
Побуду чуть с тобой, Полина…
- Ах, Пашенька, голубчик мой! –
Она вдруг вскинулась. – С тобой
Мы обустроимся отлично…
И обняла совсем привычно.
* * *
Рассвет оконные проемы
Чуть высветил навстречу дню.
Звайтекс встал, подошел к окну,
К проходу на порог балкона.
Полина рядом на лежанке
Спала, раскинувшись на ней,
В углу постанывал Сибэй
На мягких от ковра останках.
Звайтекс брезгливо покривился –
«И люди этим всем живут…» -
Припомнив, час назад как тут
С Полиною соединился.
Но вот сейчас час «икс» настанет,
И он уйдет к себе домой,
И этот навсегда дурной
И грязный мир людской оставит.
Однако он средь всех тревог
Заданье выполнить не смог.
Звайтекс на запотевшей пленке
Задумчиво под мыслей ход
Проклятье
«ебесоокьлот»
Мизинцем начертал легонько…
Напротив от окна расколот
Лист зеркала к стене стоял,
Звайтекс вдруг что-то увидал -
Что отразилось в тот осколок…
Тот лист дрожащею рукою
Он к надписи своей поднял
И отраженье прочитал
Уже обратною строкою:
«Ебесоокьлот»
в той череде
Прочлось как
«только о себе».
Звайтекс воскликнул изумленно –
Так оказалось просто все,
Что тайной мучило его,
Пекло и жгло, кололо больно,
Бессильем отдаваясь вслед
Все эти долгих двадцать лет.
Прошло все словно пред глазами:
Мать, оставлявшая его,
Отец, богатства одного
Себе желавший только…. Сами
Учителя, что за деньгу
Готовые нести пургу,
Все бизнесмены, депутаты,
И журналисты, и врачи,
И санитары – хоть кричи!..
Все как проклятием объяты
В бессмысленной и злой судьбе,
Все рвутся только о себе…
Ему представилась Россия,
Объятая огнем для «я»,
А вслед за ней и вся земля
Воспламененным в ночь массивом…
Нелепость просто – муравейник
Жив только словно общий дом,
Погибнет, если каждый в нем
Решит, что сам себе затейник,
А также пчелы иль термиты –
Все в жизни общей целью слиты -
Той истиной, совсем простою,
Что людям кажется отстоем.
Видать, обычный муравей
Умней любого из людей…
- Ха-ха!.. – Звайтекс в смех не сдержался,
И тем Полину разбудил,
Она – к нему, обняв под пыл,
Хоть он чуть в сторону подался.
- Ах, Паша, ты мой голубок!..
Прижалась вся, уткнувшись в бок.
Звайтекс вдруг как сраженный громом,
Взглянув в затылочный обрис,
Где волосы свалялись комом,
Прорвался криком весь: - Эйбис!..
Пятном средь прядок как заливчик
На темени светлел родимчик –
И безошибочна и цепка –
Одна для них, Посланцев, метка.
- Эйбис! – от счастья задрожал он.
- Эйбис!.. Нашел тебя я все ж!..
Мы вместе…. Ты со мной пойдешь!..
Закончился земной наш слалом…
Теперь Полина отшатнулась,
Не понимая его слов:
- Ты, может, Паша нездоров…
Во сне ли чем-нибудь вспугнулось?
- Эйбис, забудь Полину, Пашу!..
Забудь земную эту чушь!
Эйбис – ты, я – Звайтекс, твой муж…
Ты вспомни подготовку нашу!..
Полина на него глядела,
Не понимая, в чем тут дело.
- Ты вспомни, как тренировали
Учителя Посланцев, нас, –
На двадцать лет сюда, час в час,
На землю грязную послали…
Сначала ты в сей мир земной,
Потом и я вслед за тобой…
- Ну, Паша, ты разволновался… -
Полина стала понимать –
У Пашеньки ее, видать,
Безумья приступ вдруг начался.
Ведь он недаром рассказал,
Что из психушки убежал.
- Я тоже так еще в детдоме
Когда-то сказочки несла…
Что, мол, я с неба к ним пришла –
На звездном добралась пароме…
- Эйбис!? Ты что – сказала им,
Что ты была Посланцем к ним?!..
Но наказанье ты же знала –
Теперь ты человеком стала,
И на земле проклятьем встречным
Останешься теперь навечно!..
Он с ужасом смотрел в лицо ей…
Та бросилась к нему опять:
- Ах, Пашенька, хороший..., - вспять
Мы повернем всю жизнь с тобою.
Излечимся, мы все пройдем…
Я больше никому внаем,
Клянусь, поверь мне, не отдамся…
Работу для себя найдем,
Мы свой земной построим дом,
Нам счастье станет улыбаться…
Как бы на миг Звайтекс представил
Зловонную густую слизь
Телес людских и зло без правил
В грязи, в проклятиях, в борьбе,
Где каждый «только о себе»…
- Я ухожу…. Прощай, Эйбис!
Он вышел в сумрачный обрис
Дверей, была где лестниц ниша, –
Поднялся прямиком на крышу.
Прохладный серенький рассвет
Туманом утренним светился,
И маячка незримый свет,
Он видел, до небес пробился,
Где словно светлая дорожка
Мерцала серебристой стежкой.
Он подошел до края крыши…
- Ну, Паша, Пашенька, постой!.. –
Полина бросилась. – Родной!..
Остановись! Не надо – слышишь!?..
Теперь уж поняла сама,
Что точно он сошел с ума,
И что сейчас в пустой пролет
От края крыши он шагнет.
И в ужасе двумя руками
Обзор закрыла пред глазами…
Звайтекс идет в свой путь на солнце,
Где радость, счастье, через край.
Еще немного и вернется
В родной, зовущий, вечный рай.
Еще чуть-чуть – и вход в трансформу…
Но сзади вдруг услышал стоны,
И вой надрывный все сильней.
Он обернулся…. Да – Сибэй!..
Сибэй на лапах как на ластах
Полз, бинт влача в кровях…
Как смог по лестнице подняться
На переломанных культях!?..
Из глаз под муку – слезы градом,
Все полз вперед с молящим взглядом,
Там мука брошенной любви:
«А как же я – не уходи!..»
Звайтекс на месте заметался -
Нельзя нисколько медлить тут –
Туннель на несколько секунд
При переходе открывался.
И словно вспышкою в полет
Мелькнуло
«ебесоокьлот»:
«С собой его ведь не возьмешь –
Так неужели же уйдешь?
И бросишь друга здесь в беде –
Я тоже –
только о себе!?..
* * *
А через час под этим домом
Толпа людей собралась вкруг.
Там, на покрытии бетонном,
Разбившийся виднелся труп.
И рядом, меж бинта полос
Лежал в кровавой луже пес.
А от главы вниз под ушами,
В шерсти, что слиплась вся клоками,
Средь сгустков темных, морде в тыл
Родимчик светлый кровью плыл…
начало поэмы - здесь
Несколько секунд по прочтении длилась тишина, слышно было только, как за дверью кильдима шумят учителя, да и Сашка Сабадаш слегка шелестела, обмахиваясь последним листом поэмы.
- Так я не понял, он ее трахнул, Полину эту, или нет? - первым нарушил молчание Спанч.
- Точнее, она его…, - напряженно подхватил Митькин.
- Кто о чем, а Бор о том же. Старого кобеля не отмоешь добела! - притворно сердито сдвинув брови, сказала Полатина Люда.
- В оригинале – черного, - криво ухмыльнулся Спанч.
Опять слегка повисла тишина. Полатина и Спанчев «недолюбливали» друг друга – это всем было известно. Внезапно за дверью грянул общий учительский возглас «О!..» и раздался, хоть и приглушенный дверью, но такой «до боли знакомый» голос химички Ниловны: «Заждались меня?»
- Слышали – Ниловна явилась – не запылилась? – не преминул по этому поводу вставить реплику Спанч. Он, кажется, не прочь был сменить тему и тоже повеселиться.
- А кто все-таки была Эйбис – проститутка эта Полина или собака? Не понятно… - проронил свое напряженное молчание Найчоров. Он внимательнее своих друзей слушал поэму и не делал по ходу ее никаких комментариев.
- Я так поняла – Полина, - неуверенно сказала Полатина.
- А мне кажется – собака, как ее… - Сибэй. Родимчик-то у него оказался… - тоже не очень уверенно высказался Митькин. На его крупном слегка веснушчатом лице вдруг вдохновенно заблестели глаза. – А по содержанию – мне больше всего понравилось про школу…. Про учение, точнее. Действительно – какая чушь на девять девять (99%), что нам пропихивают в школе. А вообще – я слушал и наслаждался…. Какая, однако, фантазия у автора!.. Я даже сам захотел что-то сочинить в этом роде – что-то тоже связанное с учителями, но в будущем…
Все понимающе улыбнулись. Вовчик редко говорил о своих творческих планах, но если говорил, то всегда держал свое слово.
- Нет, а все-таки - кто бы это мог быть? – хитро сощурившись, глядя на Митькина, спросил Спанч. – Кто у нас есть поэт недоделанный?.. Ну, колись, таджик! Ты настрогал, да и нам всем разослал – полюбуйтесь!..
Все как по команде уставились на Митькина и снова приготовились улыбаться в разрешении этой интриги.
- Не, пацаны! Как говорит наш Пол…. Куда мне? Я так далеко – в надзвездные миры, к посланцам, еще не залетаю…
- Не винти!..
- Зуб ставлю – не я!..
Это было вызывающее доверие заявление. Митькин такими словами не часто бросался. Все сразу посерьезнели, и в кильдиме снова повисло общее недоумение.
- Ребята, а я думаю…. Знаете, кто это мог быть?.. – наконец вступила в разговор Сабадаш. – Это, скорее всего, Иваныч!..
- Точно – Поделам-лам-лам! – подхватил Спанч. – Он нам уже читал свои опусы. Я хоть и не большой любитель стихотворного жанра, но прикольно иногда послушать.
- А мне кажется, это не Иваныч, - уже более уверенно сказал Найчоров. Вопросительно-внимающее выражение его лица слегка смягчилось. – Безусловно, не Иваныч. С чего бы нам ему нас… - он слегка запутался в словах и запнулся. – Зачем ему нас разыгрывать? Всем рассылать флэшки...
- Да захотелось ему – мало ли что взбрело в голову, пока в больнице лежал, - бросил Спанч.
- Вот и взбрело – сочинить поэму, - поддержала Полатина.
- И что – узнал у всех адреса и прислал?
- А почему бы нет? Адреса известны – сколько он у нас их собирал по справкам на лагеря. Да и в журналах списки, и в личных делах.
- Только незадача. Мы ведь всего неделю, как переехали – и он моего нового адреса точно еще не мог узнать. Тем более в больнице. И ему я точно не говорил. Да и вы-то еще не все знаете, - это в заключение дискуссии об адресах подытожил Найчоров.
Все опять замолчали.
- Давайте, вызовем его - спросим. Чо голову ломать!?.. – подорвался Спанч. – На минуту оторвем от собутыльников…
- А если он тоже откажется? – спросила Полатина. Она, кажется, одна из всех не до конца поверила Митькину - в его «отречение» от авторства. Заявления типа – «мамой клянусь», «очко даю» - типичные в «пацанской» среде всегда ее больше коробили, чем вызывали доверие.
- Да ладно – спросим, и все видно будет!
Спанч уже начал подниматься со стула.
- Нет, ребята, не надо! – остановила его Сабадаш. – Так в лоб – неинтересно. Я сама потихоньку попытаюсь у него выведать, и вы поможете, если что. А пока – пусть это будет одна наша маленькая тайна.
Спанч послушно и с каким-то тайным вздохом, который, однако, все услышали, сел на место. Его отношение к Саше давно ни для кого не были тайной.
- Но тут еще одна тайна. Однозначно непонятно. Что означают слова – «один из вас»?
Это опять спросил Найчоров Марат, с таким серьезным выражением лица, что легкая игривость, навеянная Сашей, тут же улетучилась. Все уставились на него так же, как недавно на Митькина.
- Это намек…. Слушайте!.. – резко оживился Митькин. – Намек, что один из нас – Посланец.
- Вау!.. – произнес, было, Спанч. – Тогда я… как его – Звайтекс!.. Ищу свою проститутку Полину!.. То есть Эйбис…
Но его попытка перейти в шутливость никем не была поддержана.
- Но может ли такое быть? Мы все родились здесь, жили, и не знали, что один из нас на самом деле не отсюда. Безусловно…. Его послали к нам, чтобы понять человеческую жизнь и причину гибели людей… – продолжил рассуждать Марат. Он сидел в самой глубине кильдима, и его крупная прямая фигура отбрасывала тень на залапанное стекло шкафа для посуды.
- Ну, так он понял уже… «Ебесоокьлот» - «только о себе»! – причина гибели людей… - неуверенно подключилась Полатина.
- А может, ему еще что-то нужно узнать или тот – Звайтекс – погиб и не смог передать? – серьезно включился и Митькин.
- Да вы – что в натуре? – не выдержал Спанч. – Поверили в эту сказочку?
Он менее других был склонен к «легковерию» и уже начинал чувствовать в душе глухое раздражение.
- Но мы же поверили тебе – в твои похождения во сне с Гулей, - лукаво прищурившись, срезала его Полатина.
- Ну это я… Что?.. Вы там тоже были, - действительно тот срезался и стал спотыкаться. – А!.. Все легко проверить! По родимчикам…. Ну-ка живо – показали затылки!..
Неожиданное предложение Спанчева, как ни странно, было тут же поддержано. Все еще только присматривались к волосам и затылкам друг друга, как тот первый полез к Митькину:
- Сейчас, таджик, мы тебя выведем на чистую воду. Посланец ты наш недоделанный!..
Спанч не удостоверился взглядом, но еще залез рукой ему в волосы.
- Слушай, у тебя сзади шишка какая-то!.. Гля!.. Может, ты и впрямь – Посланец?..
Удивительно, но все как по команде полезли к себе в волосы и стали ощупывать затылки. Саша и Люда обменялись краткими взглядами на волосы друг друга и этим ограничились.
- Гляньте! А у Бора нашего, правда, как родимчик – пятно какое-то!.. – заорал Митькин, в ответную пригнув голову Спанчева к столу.
Найчоров при этом засмеялся каким-то всхлипывающим шипящим смехом, как будто его нос с горлом были забиты простудной слизью.
Теперь уже все склонились над головой Спанчева. Действительно, хотя и трудно было что-то понять среди его светло-рыжих перекрашенных волос, там, в треугольной ложбинке затылка темнело несколько непонятно откуда взявшихся, не поддавшихся искусственному осветлению волосистых «кустиков». Однако нечто подобное нашлось у каждого – припухлости, пятнышки, родинки, отличающиеся по цвету волоски…
Наконец, все устали искать липкими руками в потных волосах друг у друга признаки Посланцев. В кильдиме стало невыносимо душно. Дышалось уже не столько носом, а больше через рот. И стало темнеть. Приближающаяся гроза почти физически стала давить на тела и души какой-то незримой наэлектризованной тяжестью.
А вскоре кильдим заглянули из кабинета Максима Петровича учителя. Они уже стали расходиться. Вместе с ними покинули школу и массовцы-ученики. Василий Иванович успел поймать на себе «странные» их взгляды – испытывающее-изучающие, но что это означало, не спросил – он уходил вместе с информатичкой Полиной.
Запланированная вечерняя встреча в «Триумфе» не состоялась. Под вечер началась страшная гроза с молниями и потопным ливнем. Природа словно отыгрывалась за месяц удушающей суши. Небо разрывалось и хлестало примерно так, как и во сне Спанча. Его все-таки накрыло на подходе к дому, и он прибежал в подъезд уже промокший. Через полчаса он только вышел в он-лайне на контакт с Митькиным:
«Таджик, тебя не смыло?» «Смыло, если тебе верить, не меня, а Гулю…» - отшутился тот короткой строкой.
(продолжение следует... здесь)
начало романа - здесь