Сергей ЧУПРИНИН
<Перечитывая дневники В. Я. Лакшина>
13.IX.1971
"Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР с прискорбием извещают, что 11 сентября 1971 года после тяжелой, продолжительной болезни на 78 году жизни скончался бывший первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР, персональный пенсионер Никита Сергеевич Хрущев".
Утром прочел в газете — Хрущев умер, и как-то вдруг решил — надо бы пойти на похороны.
Миша разузнал — где, и встретил нас со Светой на Сетуни. Поехали автобусом, и хорошо сделали, что не взяли такси, — такси задерживали.
Дорогой к Кунцевскому моргу люди в штатском останавливали нас: куда вы? Света с цветами шла, мы отвечали — «на похороны», и нас пропускали.
В кустах — сбоку у дороги две крытые машины с солдатами, полно милиции и штук 20-30 машин, большей частью с иностранными номерами. На площадке перед моргом — два-три знакомых лица: Межиров, Карпинский, Евтушенко, Ю.Семенов. Поздоровались. Со всех сторон щелкали аппараты.
Поднялись по ступенькам и зашли в комнату, где стоял гроб с Н/икитой/ С/ергеевичем/. Комната метров 40, подсвеченный потолок скрытыми лампами — и хриплая заигранная лента в магнитофоне: Шопен, траурный марш. Всего у гроба человек 30. Справа — родственники — жена, Рада и др. Много людей наблюдающих, много развязных западных корреспондентов — и почти нет просто горюющих о нем, пришедших поклониться, не считая близких. Наши цветы, впопыхах захваченные Светой из дому, — положили прямо в гроб. Лежит Н.С. — желтый, круглый и чистый, в ногах орденская подушка с давно не чищенными, патиной покрывшимися 3-мя звездами Героя Соц. труда — и одного Героя Сов. Союза. Вот она земная слава. Будто последний акт шекспировой трагедии.
Было душно, сердце кололо, вышли во дворик продохнуть, но там еще хуже: ярмарка тщеславия. Евтушенку атакуют корреспонденты, снимают кого ни попадя, подносят микрофоны. Я потянул Свету за рукав — опять к гробу. И мы простояли у него в ногах до 11 часов. Видно, до последней минуты ждали, что кто-то приедет, Рада все оглядывалась. Напрасно.
Гнусное наше лакейство, лакейская психология выразилась тут сполна.
Вообще наблюдающих было больше, чем провожающих. Машина с козлами для венков не понадобилась, ее угнали пустую. Было всего 3-4 веночка, а цветов — как на средних писательских похоронах. 3 автобуса, поданные для публики, пошли на 2/3 пустые.
Нам предложили сесть в машину — кортеж тронулся. Так подъехали мы к Новодевичьему, где милицейские цепи уже сдерживали негустую, правда, толпу. Пошли за гробом до вырытой в конце нового кладбища, почти у стены, могилы. Гроб поставили на подмости, покрытые малиновым полотнищем. Тут народу уже стало почему-то больше, человек 200-300, и потом еще подходили; говорят, что пропускали через какие-то боковые ворота, требуя удостоверений. Вообще же объявлено было — санитарный день. Закопать, закопать его скорее, чтобы никто не опомнился, не узнал, не подумал…
На холмик могильной земли, скользя по ней, впечатывая в мягкую землю подошвы, взобрался Сергей Хрущев — сын. Он, видно, в этой безурядице, когда никто, кроме наблюдающих, похоронами не руководил, решил взять все на себя. В светлых очках, хорошего роста, похож на Никиту, кудряв, лысоват, лицо энергическое, лет 40 с небольшим.
Сказал:
«У нас нет официальных похорон и не будет официального траурного митинга. Я скажу несколько слов от близких Н.С. Не мне, его сыну, давать сейчас оценку его заслугам или ошибкам как государственного деятеля. О Хрущеве как государственном деятеле пишут сейчас газеты и говорят радиостанции всех стран мира. Оценку его деятельности даст история. Я хочу сказать только одно: Н.С. был таким человеком, который мало кого оставил равнодушным, многие сильно любили его и многие сильно ненавидели. О нем хотели сказать еще два человека, если их пропустят… Старая революционерка, старая большевичка Рубинштейн (если я верно запомнил фамилию)».
Толпа расступилась, и на холмик земли неловко взобралась пожилая женщина, прижимая синюю сумочку, неловко, как не на похоронах. Она сказала, что работала с Н.С. в Донецкой парторганизации и Московской парторганизации, и что это было счастье работать с таким человеком. Он показал себя настоящим ленинцем, даже в решении самых трудных вопросов — и еще что-то невнятное.
Потом Сергей дал слово — «от молодых коммунистов» («хотя какие мы молодые») сыну и внуку казненных в 37 году большевиков инженеру Вадиму Васильеву. Он сказал всего несколько слов, но тех как раз, которые были нужны и без которых все это было бы еще ужаснее. Он сказал, что люди, пострадавшие от репрессий, казненных в 37-м году, их семьи навсегда сохранят память о Н.С. Потом начали проходить мимо гроба, прощаться. Я тоже пошел. Передо мной шла женщина с цветами.
Вдруг ее остановили; парни дюжие, в белых рубашках с темными галстуками (видно, им разъяснили форму) сцепились руками — и тихо в нашу сторону: остановитесь, товарищи, прощание окончено, прощание окончено.
Я разъярился, сказал оробевшей женщине довольно громко:
«Проходите или пустите меня».
Тут увидел это Сергей и властно сказал парням:
— Пропустите, люди хотят проститься с Н.С.
И они нас пустили.
Я медленно прошел мимо гроба — и низко-низко поклонился Н.С., подумав, это и от А.Т., уж он бы обязательно здесь был, и от всех наших. За мною еще потянулась долгая цепь людей, подходили все новые откуда-то, проходили у гроба и становились у стены. Начался дождь. Я увидел Сахарова, еще какие-то знакомые лица.
Тут уже был оркестрик из 5 музыкантов. Когда гроб опускали в могилу — он в бодром ритме заиграл гимн. Скорее, скорее! Слышно было, за спинами обступивших могилу людей (мы тут встали в сторонке), как валят лопатами землю в могилу и потом прихлопывают по краям могильный холмик.
Наблюдающие, которых я уже знал в лицо, двое седоватых, сытых, румяных — закурили, видя, что работа кончается.
[Света еще прежде пугнула одного из них, нагло записывавшего в книжицу фамилии выступавших.
«Вы что корреспондент, что записываете?»
Тот пошел пятнами.
«Да нет, он говорил, что сын казненного в 37-м году, так я хотел поискать тут (!) его могилу».]
Привалили к могиле венки и стали расходиться. По дороге рассказывали: семье прислали счет на 300 руб. за венки и гроб. Это почти неправдоподобно, да, кажется, так и есть.
Рассказ/ывают/, что в прошлое воскресенье у него был Евтушенко на даче, говорил с ним несколько часов подряд, разволновал старика. Тот вспоминал «исторические встречи», морщился, как от боли, вспоминая напрасно изруганную Алигер, — «какая грубятина». Наутро отвезли его в больницу с инфарктом.
Рада говорит:
«Папа ровно ничего не понимал, пока был у власти, а сейчас стал понимать всё».
Говорят, были на похоронах два сына Микояна, а сам он не приехал. Будто бы неделю назад Микоян до смерти напугал корреспондента АПН, приехавшего брать у него интервью. Как само собой разумеющееся, говорил о возможности двух-трех-партийной системы при социализме и смеялся над выборами из одного кандидата. Корреспондент приехал без интервью и трясся: что как и меня и его посадят.
Нелепый, дикий, полуграмотный Никита, а было что-то человеческое, и заслуга его бесконечно велика. Он умер в день усекновения главы Иоанна Предтечи.