Последняя крупная вспышка чумы в Европе пришлась на 1770—1772 годов. Во время русско-турецкой войны 1768—1774 годов эпидемия пришла в Россию из Северного Причерноморья. Болезнь вызвала в Москве ужасающую смертность (умирало больше тысячи человек в день), безвластие, панику и бунт.
Началось восстание, поводом к которому стал запрет, наложенный московским архиепископом Амвросием на проведение молебнов у Боголюбской иконы Божией Матери, располагавшейся у Варварских ворот Китай-города. Запрет имел цель предотвратить массовые скопления народа, способствовавшее распространению чумы. В результате запрета толпа разграбила Чудов и Донской монастыри, убила архиепископа, после чего стала громить богатые дома, карантины, чумные больницы.
В подавлении восстания принимал участие генерал-поручик Пётр Еропкин. По его сообщениям, около 100 человек было убито, 313 бунтовщиков арестованы, четверо из которых казнены.
Вскоре после Московского чумного бунта Воронежский губернатор А.М. Маслов прислал в Шацкую провинциальную Канцелярию ордер следующего содержания: «въ империи обнаружилась прилипчивая смертная язва и отъ той язвы люди скоропостижно помираютъ, посему надлежитъ принимать наикрепчайшую предосторожность и следить за ее развитиемъ недремлющими глазами подъ опасениемъ тяжкаго по законамъ взыскания. Присемъ воеводамъ провинции поставляется на видъ произшедшее въ Москве въ подломъ народе замешательство, дабы беглецы и зараженные изъ Москвы не могли распространить заразы по уездамъ Шацкой провинции.»*
Провинциальные власти, уже немало напуганные молвой о Московской чуме, немедленно приняли против нее свои меры и гонцы-солдаты поскакали во все провинциальные уезды с самыми строгими предписаниями провинциальных воевод. Вскоре во всех Тамбовских и Шацких уездах назначены были карантинные смотрители из местных дворян. На въездах и выездах всюду поставили обывательские караулы. Всем дворянам, купцам и мещанам вменено было в обязанность сидеть дома и таким образом подавать пример добропорядочной жизни невразумительному народу. Кругом сел и городов и внутри дворов начали курить дегтем, навозом, ельником и можжевельником. Сообщения края внезапно почти совсем прекратились, потому что на всех заставах беcпрепятственно пропускали одних только правительственных курьеров.
Местные крестьяне бросили посевы и жители многих селений подверглись голодной смерти. В базарных селах и городах приостановилась торговля.
Провинциальные фабрики и заводы были закрыты. На пристанях задержаны были струги и барки с хлебом, солью и разным товаром.
В народе началось усиленное пьянство, которым толпа думала залить ту панику, которая овладела ей вследствие разных действительных и мнимых ужасов чумной заразы. В 1771 году питейная контора в одном городе Шацке продала более 19,000 ведер водки. В эти бедственные времена крестьяне некоторых Тамбовских и Шацких сел, крепостные и экономические, взбунтовались и не хотели признавать никаких властей. С особенной силой крестьянские бунты обнаружились в селах Дерябкине и Липягах. Между Шацком и Тамбовом появились сильные разбойнические партии, так что и проезду иметь было невозможно. Таким образом чумная паника потрясла у нас коренные общественные основы.
Общая тревога увеличивалась от тех беспорядков, виновниками которых часто были сами карантинные смотрители и караульные. Иногда у въезжих ворот все часовые были неграмотны, поэтому задерживали проезжих до приезда карантинного смотрителя. Впрочем, за водку и за деньги караульные часто пропускали и безбилетных, а по неопытности и недосмотру смотрителей свободно проходили заставы и такие путешественники, у которых были фальшивые билеты, фабрикация которых сделалась в то время специальным промыслом в некоторых селах Шацкой провинции. Иные карантинные смотрители по своему скудоумию вовсе не признавали чумной заразы, представляли все на волю Божью и утешались в своем бездействии беспрерывными кутежами. Таким образом многие заставы превратились в самые разгульные кабаки.
Хмельные смотрители и караульные, притесняя проезжих и прохожих, иногда снимали с них всю одежду и отбирали всю поклажу и деньги, бросая последние ради ассенизации и безвозвратно в квасную гущу. Вследствие этого крестьяне начали ездить но дорогам толпами и вооружаться для безопасности от карантинного начальства дубинами.
К числу условий, благоприятствовавших развитию чумной эпидемии 1771 года, относится почти совершенное отсутствие медицинской помощи и гигиенических предосторожностей. В 1771 году во всей Шацкой провинции было только два врача: Зигфрид и Рамелоф — оба крайне сомнительные в научном отношении. В то же время во всех Тамбовско-Шацких городах и селах покойников хоронили около приходских церквей и притом зарывали их небрежно и неглубоко. В Кадомском уезде в 1771 году был конский падеж и всю палую скотину зарывали внутри сел, часто и во дворах, и только самые осторожные обыватели сваливали падаль на выгонах. От этого происходило то, что собаки ежедневно разрывали трупы животных.
По провинциям рассылались печатные экземпляры с указанием предохранительных мир и лечения от заразы, но мало кто обращал на них какое-нибудь внимание.
С особенной свирепостью чума действовала в селах Конобееве и Аладьине, по всему течению реки Цны и в городе Козлове. Все эти зараженные места оцепили и предоставили их собственной участи. Изредка к их заставам подвозили провиант, причем извозчики, свалив в кучу свою поклажу, опрометью скакали назад и даже денег не брали, вполне доверяя чумным обывателям, которые бросали следуемые с них деньги в квасную гущу. Деньги от кислоты чернели, а народ объяснял это явление силой эпидемии и окончательно поддавался паническому страху. В города и села постоянно приходили известия, иногда преувеличенные о смертных случаях. Рассказывали о проезжавших по большим и проселочным дорогам, которые умирали внезапно.
Едва ли не самое тяжелое впечатление на весь наш край произвел следующий действительно замечательный случай.
В сентябре 1771 года по реке Цне плыло казенное судно с арестантами, под начальством поручика Филиппова. Около села Высоких Полян судно вдруг остановилось, так как командир его бежал в Касимов и в экипаже обнаружилась ужасающая смертность. Все конвойные унтер-офицеры умерли, из малочисленной команды выбыло 24 человека, арестантов погибло 120 человек. «Мерли люди,— докладывал об этом происшествии Шацкому воеводе командир казенного судна гарнизонный солдата Балясников,— скоропостижно и неведомою болезнию». По распоряжению Шацкого воеводы Лопатина зачумленную барку задержали на шесть недель и совершенно удалили от берега. Вместе с тем отдан был приказ провинциальной канцелярии, чтобы все военные и арестантские команды остановлены были в полях и чтобы они сами выстроили себе шалаши и жили в них в течение шести недель, уклоняясь от всякого сообщения с окрестными жителями.
Наибольшее количество умерших от чумы было в городе Козлове. По преданию, весь Козлов во время эпидемии был как бы мертвым городом. Все обыватели сидели дома и боялись выходить на улицу. Только караульные расхаживали по кварталам.
Почти на всем пространстве провинции произошел нравственный переворот (к сожалению — временный). Многие люди забыли свои мелкие и крупные ссоры, забыли интересы всякого хищения и стали богомольными. Многие помещики начали строить церкви и отпускать крестьян на волю, например, князь А.А. Долгоруков, а в городах и богатых селах возникли кладбищенские церкви. Между тем во всех приходах принялись устраивать кладбища не ближе ста сажень от жилья и рыть могилы глубиной в три аршина. Кругом кладбищ появились ограды и канавы, чего прежде у нас не бывало.
В 1772 году чума в наших провинциях прекратилась. Но до самого 1774 года чиновники разъезжали по уездам для наблюдения за исполнением карантинных мер.
Век Екатерины II вообще полон внешнего блеска. Блестящие победы русских войск, которыми предводительствовали истинные герои; великолепный Петербургский двор, в котором на первом плане фигурировали многочисленные и быстро сменявшиеся фавориты; вельможная и барская роскошь, удивлявшая заезжих иностранцев, быстрое и так сказать обрядовое сближение высших классов с западной Европой — вот показная сторона нашего славного века. Но за этими декорациями скрывалась темная, бедная и бесправная жизнь народной массы, слишком дорого платившей за внешний государственный блеск.