Ко мне приходят 40-летние, 50-летние и 60-летние и шутят, говоря, что их мама заставила. И я ржу. И я, в свою очередь, прихожу к мастеру, он наливает мне коньяк в чай, и мне, честно, покакать левее или правее кусты на картине, которую я пишу. Мне и без коньяка вот это слово, но с коньяком чай вкуснее. В 20 лет так не было. И в 30 тоже. А в 40 прям…
Говорят, дело не в возрасте. А, может, в нём? Мне подружка рассказывала, что последнее время всё чаще и чаще наблюдала в Парижской опере 80-летних бабулек в розовых кофточках и зелёненьких колготочках. Мне их пока не понять, но пуркуа бы, как гарицца, и не па.
Отвернуться от мальберта заставляет нежное курабье, которое тает во рту. Его сердцевинка прилипает к зубам. Их догоняет малиновая зефиринка. Эглесиас поёт: "Эври тайм ю тач ми, ай бикам э хироу…" Шоб я так жил!
Я ставлю на картине инициалы и, бережно прижимая подрамник к груди, спускаюсь в метро. Если картину заденут, то меня развернёт вместе с ней. Тогда придётся возвращаться и снова творить, погружаясь и вкушая атмосферу сладкой богемной жизни.