Елена Шварц принадлежит к ленинградским андеграундным поэтам, публиковавшимся только в самиздате. Она является представительницей «второй культуры» - альтернативного литературного процесса в России, что в определённой степени наложило отпечаток на лирику поэтессы. Шварц продолжала классическую традицию, прежде всего – Серебряного века. Как бы «отматывая» время назад, она оказывается способна установить связь с традицией дореволюционной России, игнорируя современную ей советскую поэзию и не считая её подлинной литературой. Всё это, естественно, отражается в текстах произведений.
Ещё на заре своего движения на поэтическом поприще, Елена Шварц получила критическую оценку от Анны Ахматовой, которая назвала её стихотворения злыми, на что незамедлительно получила едкую реакцию. Однако доля правды в словах Ахматовой была. Лирика Шварц не злая, но пропитанная зловещим духом, мистичной мрачностью, свойственной её родному Петербургу.
Одной из ключевых в творчестве Елены Шварц является тема вдохновения, что довольно типично для авторов самиздата того времени. Жозефина фон Цитцевитц в своём докладе «Поэты андеграунда и литературный канон, или Как авторы ленинградского самиздата стали классиками» замечает, что многие из них так или иначе (намёками, отсылками, заимствованиями тем, эпиграфами, прямыми цитатами) обращаются к Пушкину. И это не странно, поскольку литературный канон поэтов андеграунда базировался не только на представителях Серебряного века, но и на классиках (помимо Пушкина – Державин, Баратынский). Персоналия Пушкина представляла интерес как раз в связи с темами поэтического пути, места поэта в мире, поиска вдохновения. Об этом и стихотворение «Боковое зрение памяти».
"Боковое зрение памяти"
Сама Шварц отрицала опору на Пушкина, однако «Боковое зрение» памяти, хотя и намёками, во многом рифмуется с пушкинским «Пророком». Классик утверждает вдохновение как нечто, пришедшее поэту извне, и требующее от него определённых действий. Стихотворение пронизано тяжестью, грузом, возлагаемым вдохновением на плечи творца, таким образом, становясь в некоторой степени началом личного поэтического мифа для Шварц.
Однако мироощущение поэтессы диктует иную формулу: вдохновение оказывается связано не столько с чем-то тяготящим, сколько с мрачным, зловещим, таинственным, и исходят эти ощущения от самого города. Такова атмосфера Петербурга:
О злая! — это ты, Нева,
И ладожская твоя сила
Тот уголь с берега схватила
И втерла мне в висок слова.
Главная героиня стихотворения – Нева – жёсткая, разящая муза. Елена Шварц ощущает творческий процесс внезапным, стремительным, почти насильственным действом, что выражается через глаголы «метнул», «заплескалась», «схватила», «втёрла», «промчалась», «точила». Однако истинный поэт должен принимать свой дар, мыслимый, как и в «Пророке», скорее, проклятием. В этой связи интересна следующая строка: «Висок ведь по-английски — храм». Такое наблюдение Шварц даёт возможность понимать висок как часть головы, которая в свою очередь является такой же обителью Бога, как и храм в физическом воплощении.
Попадание в висок угля, в результате игры с мальчиком в «войну», есть приход вдохновения; смешение угля с кровью поэта – начало «заражения» творчеством. Эти образы вторят «Пророку». Тем не менее, как было сказано выше, главной действующей силой является само состояние города, его атмосфера. Отсюда исходят сомнения, что есть «спусковой крючок»:
«Когда мальчишка вдруг, ощерясь,/ Метнул/ Зазубренный угля кусок/ В висок./ (Висок ведь по-английски — храм)./ И сразу кончилась игра./ А может быть, сама Нева/ Ленивая приподнялась,/ Мне вскрыла сбоку третий глаз».
В водах Невы отражается небо, отражается сам Бог, поэтому река оказывается способна «вскрыть третий глаз» - поэт осознаёт и покорно принимает свою участь; становится способным отражать Бога в себе.
Елена Айзенштейн размышляя над этим процессом, пишет о том, семантика глагола «вскрыть» отождествляет душу поэта именно с рекой, покрытой ледниками, или же с гнойником, вскрыв который возможно избежать болезни – процесс обнажения сходен по функции со стихотворениями, способными излечить любую человеческую душу: «И втёрла мне в висок слова».
В «Пророке» Пушкин вводит, наряду с другими, образ разящего меча: «И он мне грудь рассек мечом,/ И сердце трепетное вынул». Меч может мыслиться как главное орудие вдохновения, поскольку именно рассечение им груди становится финальным актом в подготовке поэта служению своей миссии. Образ меча тесно переплетается с образом слова. Это воплощено (и так же в финале) Еленой Шварц, но через близкий ей образ реки. Нева в «Боковом зрении памяти» предстаёт воительницей, практически ведьмой, реализуя тем самым дух города: «Нева точила о гранит/ Свои муаровые сабли». Сабли, как и меч, смертоносное оружие, однако этот образ Шварц «смягчает» муаром – шёлковой тканью. Так, муаровые сабли становятся метафорическим образом, соединяющим водную и воздушную стихии – «низ» и «верх» реального Петербурга. Внедрение этого образа сформировало пространство, придав цельности, оформленности; дало ключ к пониманию, каким видится поэтический путь в Петербурге самой поэтессе.
Цветопись в стихотворении
Однако помимо образов мироощущение Шварц выражается и в цветовом решении «Бокового зрения памяти». Главный цвет, безусловно, тёмно-серый: уголь, берег Невы, антрацитовая грязь[1], тень, клубы сигаретного дыма, гранит, сабли. От начала и до конца стихотворение пронизано тёмно-серым, чем поэтесса добивается той самой зловещности. Петербург, из-за малого количества солнца, действительно кажется серым, однако поэтесса ощущает его ещё более мрачным, напряжённым. Сохраняется заданное настроение и при включении в текст произведения красного цвета: кровь, вливающаяся в грязь, горящий закат. Связь с этими образами не вводит яркость, краски жизни; красный усиливает созданную атмосферу нотой трагизма. Присутствие белого цвета несколько гармонизирует, однако до конца не снимает ощущения общего гнёта: белое пальто, храм, бледность. Неясным остаётся цвет Невы, так как Еленой Шварц он не прописан. Тем не менее, принимая во внимание особенности пространства и время года («В короткий предвесенний день»), практически наверняка можно говорить о принадлежности реки к главному цвету стихотворения. Таким образом, и водная (река), и воздушная стихия (сигаретный дым), собирающие воедино образ города, оказываются одного цвета. Это позволяет окончательно утвердить мир таким, каким его видит Елена Шварц – гнетущим, иногда безжалостным, но в то же время способным «вскрыть третий глаз» поэта, указать на предназначение, даровать вдохновение и силы для творческого процесса.
[1] Антрацит - это угольно-серый цвет.
Заключение
Образ поэта, раскрывающийся в «Боковом зрении памяти», отличается своей готовностью принять судьбу, покорившись ей, готовностью творить. Поэт способен творить в этой обстановке, но в то же время он как бы конфликтует с окружающей его всепоглощающей серостью. В этом заключается его дерзость. Такое положение вещей вполне органично коррелирует с личностью самой Елены Шварц, что даёт возможность считать «Боковое зрение памяти» воплощением многих аспектов мироощущения одной из главных фигур ленинградского андеграунда.