УКРОЩЕНИЕ ПЛОТИ
Обстановка в квартире Гусевых была скудной, предметами роскоши были чёрно-белый телевизор «Рекорд» времен хрущевской оттепели и два ковра, купленные по случаю рождения дочерей Нины и Вали. Телевизор не радовал Полину, ей строго-настрого воспрещалось смотреть детские программы. Елизавета Захаровна называла телевизор глазом сатаны. Ещё Полине не полагалось остригать волосы; пышная грива рыжих волос спускалась почти до пояса, но никто во дворе даже не догадывался, какого цвета волосы у девочки, так как Поленька денно и нощно носила платки на старушечий манер.
Дед нарушал запрет и сажал внучку рядом собой, когда бабки не было дома, и они вместе тайком смотрели фильмы про войну и про любовь. Иногда Полина сама украдкой от всех включала телевизор и смотрела запретные мультики и сказки.
Лизавета не пропускала ни одной службы, ходила в храм как на работу, будто спасаясь от какого-то наваждения. Стряпать и хозяйничать по дому у богопослушницы не было ни времени, ни желания. Геннадий махнул рукой на своеобразное хобби супружницы, надежды на Лизу не было никакой. У хозяйки дома был то пост, то говенье, то еще какая проказа, мешающая исполнять супружеский долг. Гусев кое-как управлялся по дому, готовил незамысловатый ужин, как заправский повар, сам смешивал ингредиенты и колдовал над кастрюлями.
— Твое бы религиозное рвение да в мирных целях, — ворчал Геннадий. — Цены бы тебе не было в базарный день.
— Мели, Емеля, твоя неделя, — беззлобно огрызалась Лизавета.
— Долго будешь подолом в церкви пол мести? — совестил он супружницу. — Сама уже старая, так хоть девчонку оставь в покое, перестань её с собой таскать.
— Отхлынь, холера!— привычно отмахнулась от деда Лизавета.— А ты желаешь, чтоб из неё выросла такая же шлендра, как Наташка Пронина из сороковой квартиры, которая светит голом задом?! Ты этого хочешь?!
— Делай, что хочешь, — сдавался дед. — Етить-колотить!
Геннадий добровольно отдал бразды правления жене. Несмотря на скромные деньги, Лизавета Захаровна, работающая поваром в школе-интернате, была главной добытчицей в семье. В детском заведении ей перепадали пайки в виде колбасы, гречки и других деликатесов. Хвори ослабили здоровье Гусева и высасывали все его жизненные силы. Постоянный пациент городской больницы знал врачей и медсестер лучше, чем своих родственников.
Успокоение и отдохновение дед находил в международной политике. Зорко следил за политическими событиями, сидя в своём продавленном кресле. Газеты и телевизор помогали ему держать руку на изменчивом пульсе мирового капитализма. Он знал послужной список всех членов правительства, свободно ориентировался в деятельности корифеев политического олимпа, как его благоверная в святых угодниках. Запросто, как Карпов, раскладывал международные партии на шахматной доске, ловко ставя воображаемые маты направо и налево. Костерил от души приверженцев старых устоев, свято веря, что новая власть приведет его к коммунизму. Главным магнитом для него был, несомненно, Горбачёв, чьи пространные монологи он цитировал так же безупречно, как его дражайшая половина отрывки из Священного Писания.
— Во дает! Строчит, как из пулемёта, — шумно сморкался от возбуждения и нахлынувших чувств Гусев, сидя с открытым ртом, ловя каждое слово своего нового идола. — Ни разу в бумажку не заглянул!
Лизавета не совала нос в политику, считая это делом бессмысленным. Пропускала слова мужа мимо ушей и опять заводила пластинку про церковь, про Бога, про веру. Заученно долбила про Царствие Небесное, про грехи и пришествие Спасителя. Разговаривать с ней о Поленьке было почти так же бесполезно, как с дрессированным попугаем. Старая женщина не мудрствовала в вопросах воспитания, она хотела вывести Полину в люди. Дочь Валя мыкалась по свету, на неё не было надежды. Ничего лучше, чем церковь в качестве плетки для укрощения федосовского семени, как она в сердцах называла внучку, она не видела. Бабушка на корню подавляла в строптивой Полине зачатки упрямства и неуступчивости. Лизавета брала с собой внучку на посильные работы по восстановлению храма, приучала к физическому труду и послушанию. Полина вместе с другими детьми выносила мусор, таскала кирпичи и доски.
Поленька сопровождала бабушку на вечерние службы, как верный ординарец генерала. Богослужение длилось долго и требовало от прихожан не только послушания, но и физической выдержки. Захаровна стояла как пришитая в притворе храма и повторяла вслед за хором: «Свете тихий святыя славы Бессмертного отца Небесного, Святаго Блаженного, Иисусе Христе. Пришедше на запад солнца…»
— Бабушка, я писать хочу. — Поленька вдруг заерзала на месте, пытаясь привлечь внимание Елизаветы Захаровны.
— Не понос, так золотуха, — гневно обрушилась Лизавета. — Молись, не думай, о телесном, и оно отступит.
— Нет сил, терпеть, бабушка, можно в уборную? Я быстро туда и обратно.
— Нельзя, привыкай укрощать плоть, — внушала старая женщина. — У тебя нет тела, есть только душа!
Несмотря на чудовищные усилия, тело Полины ослушалось хозяйку. Мочевой пузырь работал исправно, настойчиво требуя опорожнения, содержимое детского сосуда плавно перетекло на церковный пол.
— Бабушка, я обмочилась, — заплакала Поленька, оглядывая лужу рядом с собой.
—Нет в тебе почтения к Богу, — зашипела Лизавета.
Девочка в мокрых трусах беззвучно глотала слезы. Ей было стыдно и обидно, но бабушка не сошла с места до конца службы.
Праздником для Полины становился приезд мамы. Бабушка тогда разжимала губы и чуть спускала удила. В такие минуты Поленьке казалось, что у них почти нормальная семья. Валентина появлялась в родительском доме, как редкая экзотическая бабочка, вся яркая и благоухающая. Матери Полины не было ещё и двадцати пяти, но жизнь её здорово потрепала.
Поленька скучала и тянулась к маме, как тянется цветок в глухом углу сада к солнечным лучам, но мама жила в другом городе и редко показывалась в родительском доме. Всему виной была затяжная холодная война, объявленная в одностороннем порядке дедом. Причиной раздора между Геннадием Гусевым и его дочерью было признание отца Полины, Бориса Федосова. Каждый приезд Валентины начинался и завершался одинаково. Отец атаковал дочь, та привычно огрызалась. Конфликт отцов и детей сопровождался повышенным выбросом идиоматизмов в пространство, сопутствуя ускоренному сбору чемоданов и отплытию опальной дщери в нейтральные воды.
— Бабушка, а куда уехала моя мама? — приступала Поленька с вопросами к бабушке, как с ножом к горлу. — Она меня бросила, да?
— В поле ветер, в жопе дым у твоей мамы! — резко обрывала её Лиза. — Молись за маму, проси боженьку, чтобы эта поганка попала в Царствие Небесное.
Царствие Небесное представлялось Поленьке большим садом с говорящими птицами и воздушными каруселями, какие она видела по телевизору. Ей очень хотелось покататься с мамой на таких каруселях, очень хотелось к маме на руки, прижаться к её груди, хотелось, чтобы мама крепко обняла её и увезла прочь из этого дома.
— Мама, я хочу жить с тобой, когда ты меня заберёшь к себе? — настойчиво пытала дочь, смотря на маму с надеждой и ожиданием.
— Не время ещё, дочка, потерпи немного. Вот устрою судьбу, найду своё счастье и тогда заберу к себе. А пока поживи с бабушкой, плохому она тебя не научит.
Полина стала считать дни, когда же мама построит свое счастье. Девочка придумала себе игру: она просила Богородицу, чтобы мама вернулась и забрала её к себе, это было её маленькой тайной. Она даже веселела, когда заканчивала любую обязательную молитву прошением, придуманным ей самой: «Пресвятая дева Мария, спаси, сохрани, помилуй и верни поскорее домой мою маму».
123
Продолжение