Кот, небось, орет уже с голодухи. Дома все перевернул. Опять возвращаться в бардак. Засунуть два куска холодной курицы в рот, ломоть булки из хлебницы, прожевать второпях, топчась в обуви из кухни в коридор, оставляя на полу плитки серой земли. Потом на группу и опять никакой уборки. Ночью носом в наволочку, которую надо было поменять еще неделю назад. Кот — почти на голове, прожевавший накиданный от бессилия мимо миски корм, усиленно сопящий от долгожданного тепла. А утром опять, опять как ударенная кочергой, быстро кофе в рот и алга...
Лиля снова ехала в маршрутке враскарячку, как и всегда после работы и думала о своем, о вечном. О том, как оно, это вечное должно быть, но отсутствует.
На одном из поворотов таки не удержалась и плюхнулась на колени странного человека неясного возраста и наружности. Смесь насыщенных мускусных запахов ударила в нос, как будто понюхала клетку хомяка. Букет из отвращения и интереса. Штаны явно не знавали стирального порошка, на шее — отвратительные катышки грязи. Рот черный, горячий и, наверняка, с плохими зубами. На повороте она почувствовала объятия горячих рук. Наглые пальцы полезли под кофту. Лиле было лень что-то с этим делать, более того, столь необычные ощущения вызвали невообразимый трепет. Рука черноволосого, грязного парня прошлась как хитрая змея по спине, дотронулась до нежного места, называемого холка. В это время он улыбнулся, показав таки, свои плохие зубы. В черных, почти животных глазах отражалась неподдельная детская радость.
На остановке Лиля вскочила и, согнувшись буквой «Г», протолкалась к выходу. Стоя, осоловевшая, на тротуаре, Лиля, все-таки, пришла в себя и очухалась. Жопа... Да он может больной вообще?? Сифилитик или еще кто. Деревенщина, поденщик, алкаш... Трогал меня своими гадкими граблями. По телу побежал неприятный озноб, а в нос пахнули остатки сильного и непривычного мускуса. Теперь стало ясно, что он напоминал запах из циркового зверинца, в который Лиля несколько раз наведывалась в детстве со своей тетей, работницей цирковых касс. Тетя Алина брала Лилю, чтобы показать ей огромных коней. Еще Лиля вспоминала огромные кучи навоза. Весь этот запах одновременно отвращал и привлекал, как будто было в нем что-то , чего не хватало организму.
Оправившись от наваждения Лиля быстро заскочила домой, где ее чуть не сбил с ног оголодавший и одичавший за день кот. Дура твоя мамка, Барсик, настоящая отборная дура. Ты представляешь, что я учудила? Вот ты ждешь меня, думаешь я так великие дела вершу, а я вон чего выделываю. Когда уже, Барсик, зарплата? Чтобы хоть как-то оправдать этот хаос.
Вечером была психологическая четверговая группа. Лиля в последний момент забежала в класс, где собирается эта прекрасная тусовка. И, о все боги! Он сидит на партах. Такой мосластый, черный, стриженый, с тем же самым детским веселым прищуром, а по помещению постепенно расходится запах навоза. Да какого ж фига? Да как же нашел? «Меня зовут Макс. Я Макс-шаман» - улыбнулся он и черные гнилые зубы показались спереди в огромном губастом рте. Больше Лиля в этот раз ничего не запомнила. Она смотрела на него весь вечер и, казалось, никого, кроме него слышала. Смотрела, испытывая сразу интерес, стыд и тревогу.
Макс-шаман должен спасти мир. Для этого он встанет в каменный дверной проем на вершине горы в междумирье и простоит в нем, сколько понадобится. Иначе наш мир погибнет. Макс услышал зов. И теперь она, Лиля, если хочет, может ждать его. Он придет. Он вернется.
На четвертый год Макс-шаман приходил к Лиле во сне. Его черные конские волосы, жирные, скользили по ее груди. От этого она просыпалась и роняла слезу. Смотрела в серо-голубой декабрьский пейзаж. Жизнь стала вращаться вокруг его возвращения. Однако, постепенно, все это приобретало черты выдумки и ей уже стало казаться, что сама встреча с Максом была лишь сном. Что это она тогда заработалась, перенапряглась, вот и словила глюки. Вместе с тем сердце билось постоянной ждущей тревогой, тоскливым нетерпением. Если бы, вот, допустим, представить, что он идет сейчас где-то по главной улице, знай она это, она бы выбежала ночью, босая, в чем мать родила... Она бы обняла его, если бы он был ранен, покрыла бы раны поцелуями. Теплая кровь осталась бы на губах, исцеляющих его от какого-то неведомого и непосильного напряжения. Казалось, так было много-много раз. Во многих многих иных жизнях. Вот она древняя жительница Болгар, ждущая своего жениха-батыра и вглядывающаяся вдаль. Сады цветут, жар терзает ожиданием. Вишня во рту превращается в фантазию о поцелуе, но не радует...
Макс-Шаман вернулся на пятый год ожидания, когда Лиле хотели рекомендовать врача, так как она не вставала с постели, сильно похудела и превратилась в подобие той живой Лили. Она кинулась ему на шею и казалось бы обрела саму свою суть. Как будто тысячи коней влетели в самое сердце, как будто целый косяк журавлей летел и подавал голоса. И вновь оно застучало, сердце Лили. Она нашла его пахнущие мускусом жирные губы, погладила черное масло волос. Он осунулся, но был такой родной, такой милый, такой ароматный, как будто все это время они оставались вместе и каждый день встречали вдвоем. «Я простоял в двери между мирами пять лет и теперь мир не погибнет. Теперь я с тобой и хочу быть вместе навсегда». Его глаза светились живой детской радостью. А кот безмятежно дрых в ногах.