Чудо — это когда Бог побивает собственные рекорды.
Жан Жироду
— А это кто у нас?
К профессору моментально подскочил заведующий отделением и принялся шептать что-то в мясистое, поросшее седыми волосками профессорское ухо. Профессор слушал, косясь на больного и брезгливо морщась, когда козлиная смоляная бородка заведующего касалась его, профессора, щеки.
— Это всё? — вздохнув, спросил профессор, когда заведующий наконец прекратил дозволенные речи.
— Всё, Игорь Евгеньевич, — закивал завотделением, преданно тараща глаза.
— Так, — сказал профессор, снимая очки и протирая их о лацкан белого халата. Студенты за спиной профессора застыли в ожидании.
— Здравствуйте, — вдруг сказал больной, все это время молча разглядывавший профессора.
— И вам желаю здравствовать, — чуть помедлив, откликнулся профессор. — Что вас беспокоит, голубчик? На что жалуетесь?
— Нет у меня, профессор, — ласково улыбнулся больной. — никаких жалоб, всё превосходно! Персонал клиники вежливый, ужасно обходительный. Палаты тут убирают регулярно и добросовестно. Даже кормят, как ресторане. Таких запеканок, профессор, я с детства не едал! Какие могут быть жалобы?
Профессор молча выслушал больного, а затем, не оглядываясь, коротко бросил:
— Карту!
В руку профессора немедленно вложили толстый томик, края страниц которого были истрепаны многочисленными пальцами внимательных читателей. Профессор поправил очки и тоже углубился в чтение. Все терпеливо ждали.
— Попытка суицида? — вдруг поднял бровь профессор. — Зачем вам это, голубчик?
Больной досадливо поморщился и кивнул в сторону заведующего отделением:
— Это они так решили... Что ж, им виднее.
Профессор покачал головой и, буркнув что-то неразборчивое на прощание, вышел из палаты. За ним потянулись остальные. Когда стих крахмальный шорох белых халатов, больной встал, поправил постель и вытянулся на кровати, закинув руки за голову. Впрочем, отдыхать ему пришлось недолго — палату вошла медсестра и сказала:
— Поднимайтесь, Уфимцев! К доктору.
Больной, не задавая лишних вопросов, вдел ноги в тапочки и двинулся следом за сестрой в кабинет заведующего отделением. Постучал и, не дожидаясь приглашения, вошел в кабинет. За широким столом заведующего восседал сегодняшний профессор. Он, шевеля синеватыми губами, читал карту Уфимцева. Когда больной появился в дверях, профессор поднял глаза и придирчиво оглядел Уфимцева поверх очков.
— Присаживайтесь, Павел Николаевич.
Больной послушно уселся на один из стоящих вдоль стены стульев.
— Читаю историю вашей болезни и не могу оторваться, — признался профессор. — Похлеще иного романа будет. Удивительный случай!
Уфимцев пожал плечами и усмехнулся.
— Значит, сами себя вы, Павел Николаич, больным не считаете? — спросил профессор, хотя знал ответ.
— Нет, не считаю, — мягко ответил Уфимцев. — Болезнь — это нарушение функций организма, а у меня все функционирует исправно, уверяю вас. И голова тоже.
— Чего ж вас на самоубийство тогда потянуло? — пробормотал профессор.
— Помилуйте, не было у меня намерения самоубиться, — возразил Уфимцев. — Хотя я понимаю, что со стороны все это выглядит достаточно...
Уфимцев сделал неопределенный жест рукой.
— Ну хорошо! Тогда расскажите мне подробнее об этой вашей теории, — предложил профессор.
— Не теория, — поправил собеседника Уфимцев, — реальность. Наверняка в истории болезни все есть, профессор, но если вы хотите...
— Хочу! — заявил профессор.
— Это случилось в 1996 году, — начал Уфимцев без предисловий, — когда я в составе международной этнографической экспедиции попал на Новую Гвинею — знаете, остров к северу от Австралии...
Профессор утвердительно кивнул.
— Этот остров, надо сказать — настоящий рай для этнографа. Поразительное разнообразие языков и культур. Сегодня в мире насчитывается 6900 (или около того) живых языков, при этом 820 приходится на Новую Гвинею, да-да! А населения-то меньше десяти миллионов человек.
— Интересно, — промямлил профессор.
— Да, очень интересно! — подтвердил Уфимцев. — Конечно, я не мог не поехать. Организовали эту экспедицию японцы, а еще были приглашены американец, женщина из Австралии и я, грешный. Наш лагерь был в восточной части острова, в предгорьях. И понесло нас, значит, как-то в горы. Там и произошло все это...
Уфимцев замолчал, переводя дух. Профессор взял со стола шариковую ручку и что-то записал в блокноте.
— В общем, если опустить детали, я оступился и упал. Прямо в пропасть упал, а там сотня метров была, не меньше. Вот вы скептически на меня смотрите, а я правду говорю! Так и было. И, знаете, возникло такое чувство, что я, падая, вес потерял, что ли... Словно перышко стал! Опустился на землю, в траву то есть, легко, мягонько, будто пушинка невесомая, — Уфимцев плавно взмахнул рукой. — А кругом красота-то какая открылась, батюшки! У нас здесь, в нашем мире, и красок таких-то не бывает. Живые, яркие! Как навалилось это на меня — и цвета, и запахи, и звуки райские — так я на колени и опустился. Слезы текут из глаз ручьем... Ох!
Уфимцев глядел на профессора, словно предлагая психиатру разделить с ним восторженные воспоминания.
— Слов нет! Никаких слов не хватит выразить это, понимаете?
— И вы назвали эту вашу волшебную, хм... страну...
— Сверхновая Гвинея, — с готовностью подсказал Уфимцев. — Да, так и назвал. Для себя, конечно, только для себя! Мне показалось забавным...
— И что же дальше было?
— Дальше? — переспросил Уфимцев. — Дальше я выключился. Обморок или что-то вроде этого. Слишком сильные переживания, наверное. Очнулся от того, что наши меня трясут, ощупывают. Встать мне не дали, до машины на носилках — и в лагерь: шуточное ли дело, человек с такой высоты упал! А в лагере меня врач всего осмотрел — ничего! Ни царапины, ни синяка единого. Так-то, профессор.
— А потом бывали у вас подобные состояния... восторженные?
— В том-то и дело, что нет, — как-то сразу помрачнел Уфимцев.
— Выходит, вы за этим с высотки прыгнуть собирались? — догадался профессор. — Хотели повторить, так сказать, условия?
Уфимцев промолчал. Да и чего говорить, когда и так все ясно.
---
Вот еще рассказы:
- "Лёд"
- "Сказка про сыроежку"