Глава 8.
Я ненавижу, просто свирепею, когда даже в шутку или любя бьют меня ногами по заднице, так называемый поджопник и его вариации. Шлепать, щипать, кусать, хватать руками, гладить, целовать, пожалуйста, но бить — нет. Этому есть объяснение. Году в 1999-ом я, Лёша Захарян и двое наших товарищей тусили в центре Калининграда вечером. Сейчас этого места уже нет, но когда-то это был кинотеатр «Россия», перед которым был фонтан и памятник «Родина-мать». Площадь перед кинотеатром и вокруг фонтана была усеяна столиками с зонтиками с логотипом пива Eb (я знаю, что если вы не из Калининграда, вы скорее всего не слышали о таком пиве). Вариаций про пиво Eb была куча: «ну что по Eb», «давай на Eb», ну в общем, принцип ясен.
Это место называлось «на грибах».
Народ там был всегда. Был приятный августовский вечер.
Мы шли с «грибов», прошли вдоль кинотеатра и, проходили мимо афиши, это был такой столб, на который натягивались четыре холста —такой ромб, высота от земли до плаката была где-то семьдесят сантиметров. Кто-то из наших решил справить нужду и непременно сделать это внутри афиши. Он подлез и начал. Тогда афиши фильмов срисовывали с цифровых плакатов, они были всегда забавными и живыми. Мы принялись втроем ходить вокруг афиш и разглядывать будущие и нынешние премьеры. И тут мы увидели, не помню какой фильм точно, но что-то с Джетом Ли. Он был похож на монгола больше, чем на китайца. Мы начали вставать в боевые позы карате, издавать «ки-я», имитировать «вертушку» и тут кто-то из нас вошел в раж и ему удалось-таки хорошенько приложиться к Джету Ли. Наш друг вылез из-под афиши и словами: «Да чё вы с ним разговариваете», вошел в кулачный бой с монголом, то есть с Джетом Ли. Мне не очень нравились фильмы с Джетом Ли, но я так ни разу его не ударил, от меня было шуму больше, типа «Держите меня, ребята, держите, я ему сейчас покажу».
Мы немного успокоились, отошли от Джета Ли. Смеялись. Смотрели, встанет ли он после этой неравной схватки. Вдруг нас с другом, который как раз справлялся внутри афиши, схватил охранник кинотеатра в черном костюме, мой друг ловко перекрутил руку и убежал. Я НЕ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ ВСЕГДА ПОПАДАЮСЬ. Что-то огромное и накаченное взяло меня за грудки
— Чё делаем, а? Ты чё, тупой? Чё делаем, спрашиваю? —откуда-то сверху трубило в меня.
Сказать, что мы воздаем должное потомку монголо-татарского ига, было бы глупо.
— О-па, а это чё? —сказал он, указывая пальцем на асфальт под афишей
— Где? — мое сердце заколотилось, что он увидит лужу у столба, но он показывал левее.
—Да вон, давай доставай, — он чуть надавил на меня, и я подлез под афишу, запах резко бил в нос.
Я не понимал, что мне искать и тут почувствовал мощнейший поджопник откинул и прокатил меня по асфальту. Я сел на зад и смотрел на охранника. Во всем теле стоял звон и невероятная боль.
— Нашел, долбаеб, — он закурил и ушел в сторону кинотеатра.
Я сидел потерянный и смотрел на людей, все смеялись: мои друзья, проходящие мимо, люди, сидящие на грибах. Как будто это сцена была из немого кино, а не то, что огромный тупой охранник ударил ребенка. Чувство звенящей боли ушло, и чувство унижения вышло на первый план. Так унизительно, как тогда, я себя на тот момент не чувствовал.
Это случилось на четвертый день перерыва между первым и вторым курсом химиотерапии. Я резко вскочил, как будто мне дали тот самый поджопник, и это чувство унижения с отголосками всеобщего насмешки надо мной разбудило меня. Выступили слезы. Я был не просто растерян, я был напуган происходящим. Я подумал, что это какая-то странная побочка от химии. Я посмотрел на часы, было около шести утра, и сейчас придут ставить утренние и менять суточные капельницы. Суточные, как понятно из названия это капельницы, которые ставятся на сутки и на медленной скорости прокапывают тебя. Я пошел умываться, чтобы никто ничего не заметил, появилось чувство стыда за свои слезы и сопли, взять себя в руки не получалось… Взяли кровь, поставили капельницы. Впереди самое трудное — это обход врачей, мне было трудно совладать с собой, жутко нервничал и переживал, но твердо решил, что ничего им говорить не буду, не хочу, не знаю. Принял твердое решение улыбаться и светиться, мол, жизнь прекрасна и удивительна. Но слезы мешали моей подготовке. В этот раз встреча была короткая, я быстро проговорил все свои новости, доложил, что чувствую себя прекрасно. Я так здорово отработал, что, помню, у меня даже не проверили давление.
Я остался опять один, и волна этих же утренних эмоций нахлынула. Это было похоже на агонию. Решил как-то отвлечься: фильмы не помогли, книга не помогла. Музыка! Точно! Я включил свою музыку громко в наушниках и лег. Это была плохая идея. Сначала мне казалось, что я отвлёкся, но у практически каждой песни была какая-то история или ассоциация. Как, например, в детстве, когда мы еще жили в военном городке на границе с Польшей моего друга сбила машина. Выносили гроб из подъезда, и все стояли вокруг. Кто-то из дома напротив решил открыть окно и включил альбом Анжелики Варум, где есть песня «городок». Ни одну песню из того альбома я не могу слушать, не представляя себе картины похорон моего друга. И все эти песни, которые сейчас играли, начали всевозможными вспышками воспоминаний людей и событий возникать в моей голове. Только в этом не было ничего доброго, все несло только негатив, чувство вины и разочарований. И чем чаще я щелкал в поисках хоть чего-то доброго, тем на более жесткие и тяжелые в ассоциативном ряде песни я попадался. Всё это было как будто связано с унижением и оскорблением меня лично. В моей голове надо мной постоянно смеялись, тыкали пальцем, отворачивались, снимали штаны и убегали, плевали, и звучал постоянный смех в мою сторону. Я пытался успокоиться —делал дыхательную гимнастику.
Потом появился истерический смех. Качели: смех, слезы, смех, потом слезы.
В районе двух часов мои врачи, это Дарья Александровна и Ольга Олеговна пришли, и мы обсуждали результаты утренних анализов, состояние и дальнейшие действия. Я собрался как мог. Мы светски пообщались по намеченному плану, и тут Дарья Александровна спросила:
— Дим, а как там дела с тиатепой? Препаратом, про который мы говорили?
— Ммммм…не знаю, наверное, все хорошо, я почему-то не в курсе, но я узнаю, — попивая чай и делая спокойный вид, — оно что какое-то дорогое и особенное?
— Оно ключевое на последней стадии твоего лечения. Перед твоей госпитализацией его ввоз в Россию запретили, поэтому его в аптеках нет. Надо покупать там, а документы на ввоз в Россию мы сделаем. Препарат стоит в районе одной тысячи евро, — очень спокойно говорила она, даже как-то успокаивающе.
— И много мне надо ампул? —внутри готовился взрыв.
— Пятнадцать.
Не тот день для таких новостей. Они ушли.
3
2
1
Эту истерию и сумасшествие очень трудно описать. Похоже на то, как описывают лихорадку, сменяющуюся полярным перепадом настроения.
Я позвонил маме, и наш диалог я даже не напишу. Всё то, что у меня было внутри, я вывалил на нее с главным выводом, что скрыть от меня информацию о лекарстве — это предательство.
Я здорово приложился к маме из-за этого состояния, сказав, что она может не приходить сюда и если так сложно приносить свежие вещи будет, то пусть даст знать, я найду способ почистить вещи, находясь тут, и не надо звонить мне. Потом меня осенило, что не одна мама могла участвовать в этом заговоре про важнейший препарат. Все, все они, тот самый близкий и самый доверенный круг, знавших о моем диагнозе, знал это наверняка. Они все гребенные предатели. Они хотят быть такими невинными ангелочками? А потом говорить всем, что спасли мне жизнь и бить себя в грудь? Нееееее. Иуды. Я не мог никому доверять. Написал всему этому клубу «иуд», чтобы не звонили мне и писали только в самый исключительный случай.
Я остался один. И не просто в палате, а обрубил целенаправленно все связи.
После волны моей агрессии, в голове продолжались всевозможные вспышки унизительных воспоминаний.
Я в какой-то момент понял, что происходит в голове. Это был суд надо мной, куда все, абсолютно все, когда кого-то я знал, или мы были знакомы, все пришли высказаться о том, какое я ничтожество. Это был пир растления человеческого достоинства. На этом суде я отказался от адвоката и защищал себя от вас сам. Я решил записать это в своем личном дневнике, и тут из заднего кармашка высыпались всевозможные листочки — это были какие-то интересные поздравления, мои стихи неоконченные, письма Саши (когда она куда-то уезжала оставляла иногда записки), и тут я полез читать дневник — я веду его около 8 лет. Это тоже было напрасно. Я читал и про Яну, и про какие-то еще более ранние отношения. И тут в моей голове в суде на сторону обвинения встали все девушки, которых я знал. Они говорили такое, что все в зале смеялись надо мной или злобно делали «буууу», с одиночными выкриками «ничтожество», «извращенец» и так далее.
Я практически не спал. Уже был изнеможен.
На следующие утро, чтобы особо не разговаривать с своими врачами, я придумал такую штуку: буду умываться, когда они придут, мы будем общаться через дверь уборной, а я сумею свести наш разговор к минимуму.
Я простоял в ожидании минут сорок с включенной водой, полотенцем на шее и пастой во рту.
Мне удалось их провести, случилось так, как я задумал. Второй день был мощнее первого. Единственным правильным решением было слушать классическую музыку, она иногда отвлекала.
Моцарт, Вивальди, Бах, оперы Верди и хорошо зашел «Князь Игорь» Бородина, особенно:
Погибло всё: и честь моя, и слава,
Позором стал я земли родной:
Вышееее и мощнеее:
Плен! Постыдный плен!
Вот удел отныне мой,
Да мысль, что все винят меня.
А тут вся мощь:
О, дайте, дайте мне свободу!
Я мой позор сумею искупить.
На третий день я проснулся, и меня как будто сильнейшим магнитом тянуло вниз. Меня буквально втаптывало и втягивало в кровать. У меня больше не было сил. Я не мог ничего. Слезы текли. Я был разбит и размазан. Когда мои врачи пришли, я лежал недвижим, и слезы текли. Мне было так стыдно.
— Что-то случилось? — действительно обеспокоенно спросил Звонков, увидев меня.
Я один единственный раз себе позволил обратиться к нему на «ты», я посмотрел ему в глаза и тихо сказал:
— Помоги.
Дарья Александровна, измеряя мне давление, чуть ли не отскочила от меня: 80/70.
Они начали оперативно смотреть мои записи, переговариваться между собой, и я услышал «реакция на отказ».
— Ничего, ничего, — Звонков смотрел на меня и постукивал по моей руке, — сейчас все пройдет, сейчас все сделаем, не переживай. А если завтра лучше не станет, то я тебе такую таблеточку дам, ты у нас самый счастливый в отделении будешь.
Через две минуты уже началась суета вокруг меня. Что-то вливали, что-то кололи и ставили новые капельницы.
А тем временем в моей голове весь зал суда кричал и выкрикивал мне «ссыкун, сам справится не мог и никогда сам ни с чем не справлялся», «размазня», «девка», «тряпка», «стукачок», «был говно и останешься говном».
То, что со мной произошло, называется «синдром отказа», в моем случае, от гормонов. Да, те самые гормоны, которые уменьшили опухоль, позволили нормально глотать, дышать, легче ходить и убрали весь ужас того состояния. Мне тогда еще при выписке из Бурденко сказали, что надо уменьшать дозу, но я боялся вернуться в то состояние. А поскольку пауза между переходом из одной больницы в другую увеличилась, я превысил употребление гормонов на десять дней. Одно из последствий — глубокая депрессия. Гормоны сейчас взяли свою плату. И вот тут думай, высока она или нет.
Через два часа в моей палате появилась милая женщина лет пятидесяти с очень приятным голосом. Я понял, что скорее всего это психолог. Я кое-что знал о тестах, поэтому половину расщелкал как семечки и почти тоскливо отвечал.
— А теперь я назову вам три слова, попрошу их запомнить и назвать их мне в конце разговора. Готовы? Пурпурный. Дом. Чай.
Я так обрадовался - мы такое делали в театральном институте, это элементарное занятие на удержание внимания.
Далее от нее пошли уводящие вопросы. Так продолжалось минут пять.
И тут она попросила назвать ей эти слова.
Я улыбнулся.
— Дом. Чай. И…
Я замер и смотрел на нее. Кто-то украл это слово у меня из головы.
— Дом… Чай… Дом…Чай…
Я вскочил с места.
— Да что ж такое, это же элементарное, тебя этому учили, — ком в горле подходит, и более на повышенных тонах продолжал, — Дом… Чай…
— Да Вы успокойтесь, Дмитрий, Вы прекрасно со всем справились, так что часто бывает со МНОГИМ, — она тоже встала.
— Мноогииее, — презрительно протянул я, — какое там слово я забыл?
— Пурпурный.
— Пурпурный, — повторил я, закрыв глаза, и сполз по стенке на сиденье.
— Дмитрий, все хорошо, я к Вам еще вернусь, — и ушла, мне показалось, с некоторой степенью испуганности.
Пурпурный, и в голове молоток судьи.
Я подошел к кровати, схватил и укусил подушку, и что мочи орал.
Приговор был ясен, я ничтожество, которое несет в себе только вред и пакость, рушит и нарушает привычный жизненный ритм людей.
Каждый день меня отключали от моего братишки часа на два-три. Я мог гулять в коридоре возле входа в отделение, там был другой вид из окна и даже видна была останкинская башня, и куча мигающих огоньков в небе — это самолеты летели в или из Шереметьево.
За то небольшое время, проведенное здесь, я хорошо изучил территорию, так как мы часто ходили сдавать всевозможные КТ, МРТ, ЭКГ и так далее. Я нашел как быстро и незаметно выйти из больницы, но самое главное, я нашел как мне оказаться на крыше.
Я подумал о крыше и что за те два часа, на которые меня отключат, я смогу туда вечером пробраться и исполнить чертов приговор.
Я сейчас включу заезженную пластинку, но говорят, что перед смертью у вас жизнь пробегает перед глазами, так вот за эти два дня я посмотрел всю свою жизнь, только из нее вырезали все счастливое, доброе, веселое. Эта двухдневная беспросветная пытка. Хватит. Не надо осуждений, я их наслушался от вас.
Теперь абсолютно понятно, почему у нас в армии и в школах так часто возникают истории с самоубийствами, расстрелами и прочими. Невозможно жить в беспросветной нелюбви.
И тут случилось неожиданное. В моих дверях появился он. Сестричка сказала, что ко мне подселение. Вошел молодой парень светлые волосы, голубые глаза. По взгляду и по походке я понял, что он очень спокойный и тихий. Он занял дальний угол и начал там копошиться, я отвернулся и слушал музыку, избегая общения. Время обеда. Я оставался в наушниках. Мы сели. Я взял салфетку, традиционно повесил на шею, потому что очень неаккуратен и переживал, что испачкаюсь. И тут я услышал этот звук. Меня передернуло так, как будто внутри произошло сильнейшие землетрясение. Он хлюпал супом так, что даже бабки в деревнях сказали бы: «Потише, милок, оглохну же». Я зыркнул на него, он засмущался, но, видимо, не понял, в чем дело, так как для него, видимо, это было привычным звуком, как кваканье жаб вечером у болота. Когда он приступил к чаю, то нашу палату наполнил колокольный звон как на Пасху — он так мешал чай. Я держал себя в руках, потому что в моем нынешнем состоянии я мог его унизить и оскорбить, точно также, как оскорбили и унижали меня эти три дня.
— Что у тебя? — я снял наушник под его хлюпание чаем.
— Лимфома желудка прям на язве, — и еще раз хлюпанул смачно.
— Дима.
— Илья.
Я надел наушник.
У нас с ним была разная еда, потому что он был после курса, и ему нужно было следить за питанием.
В больницах питание делится на столы от нуля до пятнадцатого. Где ноль — это голод, а пятнадцатый — «всё включено».
У меня было «всё включено», а у него —девятый стол, как он сказал, до этого у него был первый или чуть повыше.
После обеда влетели два незнакомых мне врача, и они были стремительны, как будто целенаправленно идут бить кому-то морду. Они пришли к Илье, я сделал музыку чуть тише. Состоялся типичный послеобеденный разговор. И тут врач сказала ему:
— Илья, я постоянно вижу тебя в одном и том же, ты стираешь? «Тебе вообще привозят одежду?» —так противно по-учительски сказала она.
— У меня мама только на следующей неделе будет, вещи будут, — извинялся Илья.
— Да, и раз показатели выросли, мы тебя перевели на пятнадцатый стол, — ушли так же стремительно, как и пришли, будто на поезд опаздывали.
Я сделал музыку громче и написал маме, чтобы она принесла завтра мои рубашки, которые я не ношу давно и планировал сдать.
По сравнению с врачами Ильи, в нашу палату грациозно вплывали мои два лебедя: белый — Дарья Александровна, и рыженький — Ольга Олеговна.
— Ну как самочувствие? — молвил белый лебедь
— Ну, Махно, чего ты, нужно все говорить, а не держать в себе, все сам понимаешь, — расхорохорился рыжий.
— Простите, мне лучше, правда, — я не врал, капельницы помогали.
Дальше мы продолжили стандартный разговор, и после мои лебеди уплыли.
К вечеру Илья вдруг неожиданно ко мне обратился:
— Дим, ты это, кстати, не сказал, что у тебя.
И тут произошла странная вещь, я, начав рассказывать, вдруг начал пересказывать ему свои наработки по «номеру 29» про «ОПГ Галину», биопсию, отстойник после и все-все, что со мной было. Он смеялся, удивлялся и опять ржал — эти стены изголодались по шуткам и смеху. Потом я перешел к тому, что люблю еду и начал рассказывать и расспрашивать его о еде.
— Я пиццу очень люблю, чтобы сыра побольше.
— Махно, ты сегодня отключаться будешь? —вернула меня на землю сестричка, она имела ввиду, провода отключать от катетера.
— Буду, — я вспомнил про крышу, от которой меня отвлек Илья.
Отключили.
— Ладно, Илюх, давай.
Я устремился в сторону выхода, как услышал от Ильи:
— Блииин, смотри, волосы сыпятся, и они повсюду, — он потянул себя за волосы, и те без сопротивления оказались в его пальцах.
— Химия. Бывает, — у меня подходили слезы, но я уже устремился на крышу.
Миновал коридор отделения, открыл дверь и вышел туда, где обычно тусил, там сидели две мои любимые младшие сотрудницы, которые собрали весь мусор и, видимо, уставшие присели отдохнуть.
— О, Махно, гуляешь или ждешь кого? —хохотушки.
— Да я так, размять кости, — и зачем-то показал пару движений.
— Танцевать будешь? — и хохочут.
— Нет. Стихи.
Меня что-то переклинило, и я начал.
Первым пошел Саша Черный, «Всероссийское горе».
Потом маленький кусочек из Лермонтова про неудавшийся адюльтер «Тамбовская казначейша»,
Закончил почему-то Высоцким, «Городской романс»:
Я ударил её, птицу белую, —
Закипела горячая кровь:
Понял я, что в милиции делала
Моя с первого взгляда любовь…
Я не заметил, как там было уже около четырех зрителей и, как скромная звезда, я покинул сцену под аплодисменты и не вышел на бис, а рванул в палату. Забежал и говорю:
— Илюх, а давай тебя обреем налысо.
— А чего, давай, только у меня ничего нет для этого.
Я достал из ящика свою электробритву и показал ему.
— Пойдем в уборную, и бери стул.
Мы приступили, волосы легко отходили. Мы, конечно, сделали дебильные стрижки и фотки этих стрижек.
— О, а давай как в «Таксисте», — попросил Илья.
И буквально через какое-то небольшое время сидел добродушный парень с причёской из «Таксиста».
— Просто очков не хватает для образа, — успокаивал я.
Электрическая бритва не может прям «под ноль», я взял пену для бритья, новые лезвия в бритву поставил, и понеслась. Потом понял, что пусть он лучше все, что может, сам побреет. Мы закончили. Натерли до блеска. И тут мы увидели, что сделали два небольших пореза, и кровь шла без остановки. Я намазал его средством после бритья и капелькой Тома Форда. Он смотрел в зеркало, потом — на меня, потом — в зеркало, потом — на меня, и улыбался, открыв рот, и вся голова в кровище, но он был очень доволен. Зашла сестричка и как закричит:
— Вы чего, с ума сошли, вы же на гепарине, теперь кровотечение не остановишь. Быстро в процедурную!
А я вспомнил своего старого знакомого Кирилла Щукина, такого старого, что, помнится, когда мы познакомились, у всех был iPhone 3. Мы оба из ресторанного бизнеса и работали вместе в одном проекте. Сейчас он уже не этой ерундой занимается, а более серьезными вещами, но со многими из цеха общается. Так вот, он писал мне, узнав о моем диагнозе, и очень-очень попросил что-нибудь мне привезти. Для него это было важно. Я долго отнекивался, и тут я решил. Написал ему, что я сделал свой выбор — пицца. Самая лучшая на его вкус. Только его выбор, главное — сыра побольше. «Завтра будет,» — ответил Кирилл. Мы ложились спать.
— Ну чё, Илюх, как?
— Каааааайф.
На следующий день я протянул ему пакет.
— На! Они мне больше не нужны, я их сдавать хотел.
Он развернул пакет, а там лежали пять наглаженных моих старых рубашек.
— Блииииин. Дим, кайф, спасибо.
— И это, сегодня лучше откажись от ужина, откажись, доверься, — я надел наушники, зная, что он будет задавать вопросы и переживать.
Часов в 18:30 приехал Кирилл, оставил всё на пропуске, а я благодаря своим связям сделал так, чтобы нам ее оперативно доставили.
— Прошу к столу, — я распахнул две огромные коробки на столе.
Илюша аж онемел и медленно подходил к столу.
— Пицца? —как маленький ребенок, который увидел желанный подарок под елкой.
Перед нами лежали еще горячие две огромные пиццы, одна на черном тесте: горгондзола с грушей, а другая: креветка с томатным соусом и базиликом. Зная, что он первый не возьмет, я взял кусочек черной пиццы. Блииииин, это было круто. Потом я приступил к креветкам, и тут дела были скромнее, но это было очень достойно, учитывая, что доставка. Когда Илюха вкусил черную пиццу, то он был поражен.
— А что это за сыр, у него такой яркий вкус и так с грушей сладкой интересно сочетается, — с пристрастием и удовольствием интересовался.
— Это горгондзола. Сыр с плесенью такой голубоватый, — «это классика», хотел добавить я, но не стал.
— Интересно. С плесенью. Никогда такой не пробовал.
Я смотрел на то, какое счастье ему это приносит, что, пожалуй, впервые за долгое время у меня наворачивались слезы счастья. Я был не обречен, я всё-таки могу сделать кого-то счастливым, и Илья был моим главным доказательством, товарищ судья.
Для кого-то пицца — это забить желудок, для кого-то — гастрономическое удовольствие, для кого-то — любимый перекус, для кого-то — фирменное блюдо и способ самовыражения, а для кого-то — это минуты счастья.
Вот такая вот разная пицца.
Мне становилось лучше с каждым днем. Я вернулся к связи с окружающим миром. НО всё-таки было от всего этого и от химии одно побочное действие, которое до сих пор еще осталось.
У меня иногда без причины текут слезы.
Песня дня от Макса:
Иллюстрации от Кати
Глава 9. Простые радости