Вверх по течению Стикса
Книга погружения
19 часть
Когда я открыл глаза, то почти сразу все понял.
Вокруг застыла ледяная тьма и пахло потревоженной глиной. Мое тело затекло до задубения. Я попытался ощупать окружающее пространство, но не смог даже пошевелить рукой. Тогда я принялся буквально по суставу отвоевывать свое тело, которое было как окаменевший пластилин, требовавший усилий и тепла, чтобы вновь стать эластичным. Спустя некоторое время подвижность понемногу вернулась. Я вытянул руки вперед, но сделать это до конца не получилось – ладони уткнулись в преграду. Пальцы ощупали гладкую ткань, которой были обиты тесные границы моей новой вселенной: твердые спереди и мягкие подо мной. Я ударил кулаком в черноту перед собой. Чернота откликнулась глухим деревянным звуком. Если у меня и были какие-то сомнения, то теперь им просто не осталось места.
Я был в гробу.
Странно, но это осознание не вызвало во мне ни паники, ни отчаяния. Наоборот, я весь завелся деятельным веселым возбуждением, как будто мне надо было пройти непростой, щекочущий нервы квест. Голова работала как логическая машина, просчитывающая пути выхода из лабиринта. Я ощупал стык крышки и ложа. Он был сухим, а это упрощало задачу. Значит, не было дождя, и земля не слиплась в плотный тяжелый кисель. Сухие разрозненные комья разгребать будет легче, а главное, будет больше воздуха.
Я ударил изо всех сил в крышку сомкнутыми в замок кистями, пробуя стенку на прочность. Безрезультатно. И неудобно. С трудом я стащил с себя пиджак. Стало ощутимо свободнее. Я перевернулся в гробу (это звучит смешно до тех пор, пока не делаешь это сам), уперся локтями в дно, а спиной в крышку, и со всех сил дернулся вверх, в надежде, что гвозди выйдут хотя бы на миллиметр. Тщетно. Я собрал силы и рванул еще раз, но результат был таким же. Тогда я понял, что вряд ли крышка прибита гвоздями – их используют в совсем дешевых гробиках, а в моем случае все, видимо, накрепко прикручено чем-то типа винтов. Да, воистину блаженны нищие, ибо они спасутся даже в такой ситуации. А вот таким, как я, достаются метизы по грехам их. Перед глазами на миг пронеслась картина, как позолоченный винт споро входит в гнездо, чтобы вновь стянуть воедино верхнюю твердь и твердь нижнюю, возвращая мир к началу начал. Я со злобой ударил тьму над собой, а затем пнул ее в бок. Раздались два непохожих звука. Первый, верхний был глухим, как если бы тьма ответила мне с набитым ртом. А звук снизу сразу дал знать, что за стенкой есть пустота. Я энергично принялся обстукивать стены своей темницы, и вскоре понял, что пробиваться через верхнюю часть гроба было бессмысленно, потому что толща земли давила на нее. Пробиваться следовало низом, где между комьями земли и глины остались каверны.
Я простучал левый борт гроба. Бить следовало в короткую грань, ближе к стыку с длинной гранью, на уровне головы. Эта точка была лучшей по нескольким причинам: во-первых, это было удобно исходя из эргономики конструкции, во-вторых, за этим местом ясно простукивались пустоты, в-третьих, даже самые дорогие гробы сейчас делаются на клею, а вот по углам в них вставлены металлические скрепы. Я даже не понял, откуда во мне всплыли эти знания, а просто принял их в качестве инструктажа и принялся методично бить в намеченную точку. Минут через пять я уже вошел в некий транс. Тело работало на автомате, а мысли крутились сами по себе. Еще через какое-то время (прошла пара смен рук) я подумал, что ткань, обильными волнами драпирующая дерево, поглощает часть энергии ударов. Я попытался оторвать ее, но это оказалось не так-то просто. Гладкая материя выскальзывала из пальцев, будто издеваясь. Я наощупь спустился ниже и принялся отдирать подстилку, покрывавшую дно гроба. Это удалось почти сразу. Там я смог нащупать края боковой обивки, которые были прибиты к доске степлером. Ногтем я отковырял одну ненадежную скобку, и дальше дело уже было сделано. Я с упоением услышал треск разрываемой ткани. Под ней обнажилась гладкая доска.
Удары по голому дереву были звонче, и я стал пробивать брешь с удвоенной силой. Но этого запала мне хватило ненадолго. Я бил в одну точку, меняя руки. Бил низом и костяшками кулака. Бил ладонью и ребром ладони. Бил голой рукой. Бил, намотав сорванную обивку на руку.
Безрезультатно.
Я сильно устал и сделал перерыв. Меня поддушивало бессилие. Стены моего тесного пристанища были просто монолитны, и я ничего не мог с ними сделать. Взвизгнув от безнадежности, я набросился на гроб зубами и стал грызть его в отчаянном бешенстве – как грызет свою плоть волк, угодивший в капкан. Но даже это у меня не получилось просто в силу физиологии. Я лишь скользил одними верхними резцами по тверди дерева, с лязгом кусая воздух. В изнеможении я лег на спину, тихо заплакал, а затем незаметно уснул.
Мне показалось, что я проснулся почти сразу, не проспав и пяти минут. Я машинально похлопал по карманам в поиске телефона, потом ощупал запястье в поиске часов, но ничего этого, конечно, при мне не было. «Будем лежать в безвременье, – подумал я. – Хотя часы бы, конечно, пригодились» Я вспомнил свой последний хронометр с увесистым браслетом. Таким было бы удобно пробивать путь наружу. Любой инструмент мне был бы полезен. Я ощупал все карманы брюк. В них было пусто. Вспомнил про пиджак. Нащупал его в темноте, сунул руку во внутренний карман – и звонко выругался от счастья.
В складках кармана лежал давний подарок коллег – невыразимо прекрасное перо Waterman в массивном корпусе из нержавеющей стали. Я бережно извлек его и крепко сжал в кулаке. Потом наметил левой рукой точку в доске, обнажил острие пера и с нажимом начал расковыривать дерево. Поначалу перо скользило, и пришлось слегка загнуть кончик и подобрать правильное положение рукояти. Через некоторое время я уже освоился и выработал способ обращения: сначала я делал несколько близких проходов острием вдоль волокон доски, затем чередой коротких ударов сверху крошил их в щепу, которую сбивал открытой частью колпачка в другой руке. Стружка за стружкой, лучинка за лучинкой я отвоевывал пространство у толщи дерева. Когда мне удалось проковырять достаточно глубокую борозду, работать стало проще. Теперь можно было вбивать перо как клин на полпальца выше и выламывать сразу крупные части. Я методично работал несколько часов подряд и выбился из сил. Едва я лег на спину, как моментально уснул вновь. Во сне я продолжал вонзать свой Waterman в гробовую скорлупу, отвечавшую моему напору коротким треском. Затем я проснулся, но не до конца, а как-то наполовину, и продолжил сквозь сон делать то же самое.
Меня было как будто сразу двое: один расщеплял дерево во сне, другой наяву, и в этой синхронно работающей двоящейся стереопаре было какое-то веселое сумасшествие, которое наблюдал я-третий – сторонний наблюдатель, безучастная точка внимания. В обычной жизни такое расползание личности меня, пожалуй, бы напугало, но сейчас я не придавал этому сдвигу значения. Да и был ли я? Уже долгое время вокруг меня была абсолютно непроницаемая тьма, я не видел себя, а про все, что окружало меня, узнавал наощупь, собирая по памяти из прошлой жизни смутную картину мира. По сути, я пробивался не сквозь толщу дерева, а сквозь толщу догадок. И тот, кто был во сне, сейчас оказался даже реальнее. В этой плоскости себя я хотя бы был виден – пусть нечетко, с поправкой на сон, но виден. Я отвлеченно задумался о том, какие части мозга включены в этот компенсаторный механизм, но не успел додумать эту мысль. Мне показалось, что под пером осталась уже совсем тонкая часть доски.
Я попробовал с силой надавить на доску, но она по-прежнему не поддавалась, и я продолжил потрошить ее на тонкие лучины. Однако теперь рука уже чувствовала, что под ее нажимом осталось не так много дерева. Через некоторое время я снова ощупал неровные занозистые волокна, нашел самый глубокий участок и попробовал ударить в него пером как шилом. Первый удар пришелся немного мимо. Я размахнулся и ударил второй раз. Кончик вошел в цель, но не глубоко. Помотав перо из стороны в сторону, я выдернул его, сжал покрепче и вонзил еще раз.
Доска глухо крякнула, и в лицо мне ударила тонкая струя холодного свежего воздуха, напоенного сладким ароматом земли. Я раскатисто заорал на весь гроб: «Да-а-а, тварь!» – и неистово продолжил бить в пролом еще и еще. Переведя дух, я попытался пальцем протиснуться в щель. Она была недостаточно широка. Я унял эйфорию и продолжил методично вгрызаться в пронзенное дерево. Очень скоро я уже смог проникнуть пальцами наружу. Схватив за край, я попытался расшатать доску. Верхняя часть начала поддаваться. Я вытащил пальцы и что было сил навалился на нее изнутри двумя руками. Часть доски вышла наружу, но тут же отпружинила назад. Я налег на нее еще раз, и теперь она уже не выдержала. Дерево треснуло, и мои руки провалились наружу. По запястьям и пальцам побежали ручьи земли. Я трогал и мял ее, входил пальцами в ее расступающуюся мякоть, сжимал в кулаке и отпускал, наслаждаясь ускользающим прикосновением сыпучей крошащейся струи. Ничего более приятного за всю свою жизнь я не держал в руках.
Я выломал доску целиком и затащил внутрь. У добытой мной свободы был неожиданный бонус. К доске была приделана рукоять для носильщика, и теперь у меня имелось что-то вроде щита, которым можно было удобно расчищать путь сквозь могилу. Но, чтобы вылезти, нужно было выломать левую сторону гроба до конца. Я нажал ногами на нижнюю доску. Она удивительно легко отошла, как откидной борт, но уперлась в комья земли. Я перевернулся и начал лягать ее. Доска зашаталась туда-сюда, жалостно скрипнула и сломалась. Я ощупал ее. Трещина прошла вдоль, по линии стыка досок поменьше, из которых была сделана эта часть гроба. Теперь у меня в руках оказалось пара подобий лопаты. Я убрал длинную доску, взялся за рукоять первой и принялся выкапывать выход наверх.
Прорыв вглубь на расстояние руки, я почувствовал по плотности почвы, что уткнулся в пределы могилы. Теперь следовало осторожно меняться с землей местами. Я начал копать ниже, на уровне пояса, кидая комья земли в гроб. Почва осыпалась, но не слишком сильно. Пока мне очень везло. Я сменил инструмент и начал разгребать землю в ногах. От энергичной работы или от слишком долгой темноты в глазах моих вспыхивали искры. «Зрительный нерв… – текли в моей голове мысли, пока я яростно прокалывал землю деревянным штыком, – не может без работы… любую активность готов выдать за сигнал… тоже хочет жить, хочет дей…» Я не успел додумать эту мысль: в глазах сверкнула очень яркая и продолжительная вспышка, будто молния, пойманная в замедленной съемке. Собственно, это и была молния, плавно стекавшая по черному небосводу и осветившая на недолгий миг новый сумрачный мир, проступивший из отпрянувшей на шаг тьмы.
Вокруг, насколько хватало взгляда, бушевало яростное море, бросавшее по чернильным волнам утлую лодочку, и в этой лодочке был я, удивленно смотревший на ревущую бурю и на весло в руках, с которого слетали черные брызги.
– Не спи! Не спи! Греби! Работай!
Я вздрогнул и поднял глаза.
На носу лодки стоял человек в пепельном балахоне, мощными гребками весла отбивавший атаки волн по обе стороны судна. Человек кивком указал на мое весло и снова что-то прокричал, но ветер унес его слова в море. Я судорожно схватился за гладкую рукоять, но больше ничего не успел: тонкая нить молнии, все это время освещавшая бурю, стремительно потускнела и исчезла. Тьма навалилась со всех сторон, и в этот момент я почувствовал, как тяжелая волна ударила мне в висок.
Я очнулся от боли. Голову придавило тяжелым комом земли. Я инстинктивно отпрянул, но не смог освободиться. Я отбросил весло (а оно уже стало обратно доской) и попытался приподнять ком. Он чуть сдвинулся, но этого оказалось достаточно, чтобы освободить голову. Я отполз обратно в гроб, сплевывая землю и ошарашено ошаривая пространство вокруг. Я был в замешательстве, мое сознание не понимало, на что опереться: на тьму вокруг, формы которой приходилось создавать и удерживать в воображении, или на внезапно раскрывшийся передо мной незнакомый мир, который так же существовал в моем уме, но выглядел гораздо реалистичнее. И тем не менее, сознание упиралось, отказывало второму миру в праве на существование. Но в этой черте, проведенной в уме, было что-то отличное от рационального решения. Пограничный столб, установленный мной у пределов реальности, упирался во нечто зыбкое, какой-то страшок, от которого срочно требовалось отмахнуться, заткнуть, убить, лишь бы не дать ему права голоса. И я понял, что так меня беспокоило.
Моя уверенность в том, что я на самом деле нахожусь в гробу, была сильнее явленного мне мира просто по праву первенства. Я очнулся, и мой ум назначил могильную тьму точкой отсчета нового дня, а все прочие системы координат объявлялись незаконнорожденными по умолчанию – просто потому что их не могло быть. Но вот только… насколько правдоподобным могло быть то, что мое тело было погребено заживо, и ни один специалист самого передового исследовательского центра по изучению смерти не смог распознать каких-либо признаков того, что я не умер?
Мне стало жутко холодно. Я обнял себя, вроде бы желая согреться, но тут же осознал, что мне просто хочется ощупать себя, получить доказательства того, что я существую. Пальцы сжимали плечи, шарили по груди, трогали лицо, но нервный сигнал вдруг раздвоился, растроился, завис. Я чувствовал, что ощупываю тело, но не мог подтвердить, мое ли оно. Я не помнил себя наощупь, а темнота вокруг шутила со мной, заставляя пальцы сомневаться: не трогаю ли я постороннее тело, да и тело ли вообще? Я ощупал гладь доски, землю, клочья обивки – и каждый раз моя уверенность в правильности тактильных опознаваний то рассыпалась, то собиралась вновь. Я впал в ступор, насильно пресекая любую попытку ума сделать какой-либо вывод – потому что он мог быть только один.
Не знаю, как долго я так лежал, пытаясь удержать сознание в равновесии. Но вдруг что-то переключилось во мне: маленькая мысль, которую я не успел растоптать, расправилась, как росток, и проросла сквозь меня. Ее стебель вознесся до небес и пробил купол моего миропонимания. Я просто физически ощутил, как лопается, словно воздушный пузырь, та безопасная капсула, что мы называем естественным ходом вещей или нашим миром, и как внутрь меня устремились черные воды страха, отчаяния и невыразимого одиночества. Я был подводной лодкой, идущей ко дну. Проломленный корпус дал крен вперед и безвольно кружил по нисходящей спирали смерти. Толщи безмолвия расступались перед ним, чтобы затем безразлично сомкнуться, погребая все глубже и глубже. Наконец поверженный корабль плавно вошел в мягкое дно. Качнулся вправо. Качнулся влево. И застыл, казалось, навсегда.
И я был рад этой неподвижности, рад был упокоиться – лишь бы новые мысли не вошли в мой разум. Но окружающая чернота вдруг заколебалась и начала будто ощупывать меня. Я не видел ничего, но ощущал сгущение материи в разных точках. Она перетекала рядом со мной, то уплотняясь, то разреживаясь.
Затем я понял, что кто-то толкал меня.
<< Предыдущая часть ||| Следующая часть >>
Понравился текст? Хочешь узнать, что было дальше, или, наоборот, понять - про что это вообще? Скачай книгу целиком на Литрес! Бесплатно на промопериод!