При афинском архонте Ктесикле и римских консулах Гае Сульпиции и Луции Папирии {334 г. до н. э.} Александр вместе с войском подошел к Геллеспонту и переправил его из Европы в Азию. Сам он с 60 военными кораблями подплыл к Троаде и первый из македонцев метнул с корабля копье, которое вонзилось в землю; спрыгнув на землю, Александр заявил, что боги вручают ему завоеванную им Азию. (с) Диодор Сицилийский
Итак, исторический момент. Высадка состоялась.
Здесь надо уточнить, что Александр шел не на пустое место. Македонский экспедиционный корпус под командованием Пармениона (около 10000 человек) находился в Малой Азии с 336 года, отправленный туда еще Филиппом для подготовки будущего вторжения. Пармениону поручалась охрана пролива, подготовка плацдарма для высадки армии Филиппа, создание складов с запасами и, по возможности, освобождение греческих городов. С этим поначалу все обстояло отлично -- Хиос и Эритрея радостно открыли ворота. Драматичней была ситуация в Эфесе -- там сидел проперсидский тиран, но весть о подходе македонян придала горожанам решимости: эфесцы подняли восстание, изгнали тирана и радостно приветствовали Пармениона. Видимо, от избытка чувств они даже поставили статую Филиппа в храме Артемиды. Надо думать, Филиппу было приятно.
Все изменилось, однако, после кончины македонского царя. Удивительный был век -- гении шли косяком. Эпаминонд, Филипп, Александр... И Мемнон. Изначально у Родосца было всего четыре тысячи войска, когда он столкнулся с Парменионом в Ионии. Дополнительные средства он получил позже, когда до Дария III стало доходить, что наследник Филиппа как-то уж слишком деятелен, и может доставить проблемы, если проникнется идеей папеньки. Так что пока Александр носился по всем границам царства, принуждая к миру соседей и подавляя мятеж Фив, Мемнон Родосский выставил македонян отовсюду, кроме Троады, взял Эфес и вернул под персидский скипетр прочие "освобожденные города".
Так что в отличие от сюжета фильма, Александр не сворачивал с пути, встревоженный якобы слухами о панических настроениях в войске. Он и шел прямиком в Троаду, больше было некуда. Менять курс и не требовалось, а устраивать морские круизы не было возможности: в любой момент в пролив мог зарулить троекратно сильнейший персидский флот, и на том бы дело и кончилось. Задержались лишь раз на середине пролива, чтобы вновь почтить богов: Александр принес в жертву Посейдону быка и совершил возлияние из золотого кубка (как Ксеркс в свое время). Боги, которых молодой царь щедро уважил перед началом похода, оказались милостивы: персы не появились. У мыса Сигей Александр, стоя на носу корабля в полном вооружении, метнул копье на землю Азии и сошел на берег, объявив, что боги даруют ему эти земли. Надо сказать, сын Филиппа умел каждый жест обставлять красиво и со смыслом. Даже иногда несколько театрально. Видимо, результат наставничества Аристотеля. А может, и собственная черта характера, конечно.
Поручив Пармениону заниматься войсками, Александр вновь принес жертвы Зевсу, Афине и Гераклу и направился к Илиону. Разумеется, это не было спонтанным решением. Державший под подушкой свиток "Илиады" и знавший ее наизусть, Александр просто не мог не посетить места событий. Даже если не брать политического значения этого визита -- тут Александр сделал все, чтобы даже самый несообразительный грек уловил параллели. Они, видимо, и уловили -- местные встречали его как второго Ахиллеса, приветствовали, выражали надежду на освобождение этой земли от власти персов и вручили македонскому царю золотые венки.
Прибыв к Илиону, Александр принес жертвы Афине и совершил возлияния героям. У надгробия Ахилла он, согласно обычаю, умастил тело и нагой состязался с друзьями в беге вокруг памятника; затем, возложив венок, он сказал, что считает Ахилла счастливцем, потому что при жизни он имел преданного друга, а после смерти - великого глашатая своей славы. Когда царь проходил по Илиону и осматривал достопримечательности, кто-то спросил его, не хочет ли он увидеть лиру Александра (Париса). Царь ответил, что она его нисколько не интересует, разыскивает же он лиру Ахилла, под звуки которой тот воспевал славу и подвиги доблестных мужей. (с) Плутарх
К слову, Гефестион мгновенно уловил мысль царственного друга и поспешил возложить венок на кургане Патрокла. Но тут Александру, в отличие от Ахиллеса, не совсем повезло. Он обрел своего Патрокла в лице Гефестиона, а вот своего Гомера, увы, не нашлось. Во всяком случае -- тогда и среди греков. Что бы сказал Александр, если б узнал, что его Гомером станет родившийся через сотни лет великий персидский поэт Низами?
В Трое Александр действительно пожертвовал храму Афины свои доспехи. Сделал он это не из-за настроений в армии, а из-за предсказания жреца Аристандра, заявившего:
...что он победит в большом конном сражении и что совсем несомненна эта победа, если сражение произойдет во Фригии. Он добавил, что, сражаясь, Александр своей рукой убьет знаменитого вражеского военачальника: это указывают ему боги, главным, образом Афина, которая будет царю споспешествовать.
Александр, услышав это предсказание, принес Афине великолепную жертву и посвятил богине собственные доспехи. Из доспехов, лежавших в храме, он выбрал самый прочный щит и с ним бился в первом сражении, которое завершилось благодаря его храбрости громкой победой. Это случилось несколько дней спустя. (с) Диодор Сицилийский
Сражение "несколько дней спустя" -- это Граник. Из доспехов, находившихся в храме, Александр взял щит, якобы принадлежавший Ахиллесу. По другим сведениям, впрочем, это был щит Афины. Но нацеплять на себя какую-нибудь древнюю броню из храмовых запасов и идти в ней сражаться было бы странно. Он этого и не делал.
Далее в храме Зевса он также почтил жертвоприношением дух царя Приама, извинившись перед Громовержцем и перед древним царем за своего предка Неоптолема, сына Ахиллеса, по легенде, некогда убившего Приама у алтаря.
Что здесь интересно, так это то, что скорее всего молодой царь, обожавший "Илиаду", был совершенно искренен в каждом из своих красивых жестов. Эту его черту, кстати, подметил и упомянул И. Ефремов с своей "Таис Афинской": "увидеть воплощенной свою мечту, пусть даже в театральном действе". В Трое Александр реально совместил приятное с полезным.
После победы при Гранике он вновь посетит Трою, объявит ее, превратившуюся в небольшое селение, городом, и прикажет отстроить. Все население будет освобождено от налогов. Уже став Царем царей, он будет лелеять город своей детской мечты и пожелает учредить в нем священные игры. Александр не успеет это сделать. Мечту царя попытается исполнить диадох Лисимах, но не особо успешно. В следующий раз судьбой легендарного города озаботится уже Юлий Цезарь, считавший себя потомком Энея...
Завершив паломничество, Александр отправился в Арсибу, где уже стояла в готовности македонская армия, и узнал, что персы готовы встретить его, собрав огромное войско. Александр ничуть не смутился, он и его солдаты ждали этой встречи и были к ней готовы.
Трудно сказать, что более удивительно: то ли, что он покорил мир со столь небольшим отрядом, или то, что он (имея так мало войск) отважился начать войну. Когда он набирал войско для столь опасной войны, он взял в него не сильных юношей, не людей цветущего возраста, а ветеранов, в большинстве своем уже отслуживших свой срок, сражавшихся еще под командой отца его и дядей, так что можно было подумать, что это не солдаты, а отборные учителя военного дела. Командные должности занимали исключительно люди не моложе шестидесяти лет, так что, если бы ты посмотрел на начальников лагерей, ты бы сказал, что перед тобой сенат какой-то древней республики. Поэтому в сражении никто не думал о бегстве, а всякий – о победе, каждый надеялся не на быстроту ног, а на силу рук. (с) Юстин