Когда я жила в квартире на набережной Невы, то подолгу смотрела на реку. Часто я вспоминаю то время, и мне не верится, что это было со мной. И я уже знала тогда, что серьезно больна.
Теперь мне становится все лучше, и двенадцать дней назад я была на Причастии в своем Храме, где меня все знают. Накануне вечером на Исповеди: Священник не хотел меня слушать, пытался сразу накинуть мне на голову Епитрахиль. В середине моей речи он оборвал меня и снова пытался это сделать. Тот, о котором я рассказывала, который служит там с момента Рукоположения, отец Игорь. Через два дня я пришла, чтобы подарить ему свой старинный Новый Завет, но его в тот день не оказалось в Храме, и я отдала Книгу самому молодому из Священников, он обещал передать. Мне печально, и, кажется, печаль эта никогда не закончится; но я читаю Евангелие каждый день, почти каждый. За последние несколько месяцев я нашла так много нового, что страшно говорить об этом.
Дело в том, что желание отправиться в монастырь росло во мне год за годом по причине того, что я не могла уже читать Евангелие так, как раньше - много лет назад, когда работала официанткой, бедствовала, голодала, мёрзла и иногда даже спала в парке (днем). Со временем я почти перестала открывать эту Вечную Книгу, а если все же открывала - мне попадались давно знакомые страницы. И я понимала, что утратила самое главное. И мне все чаще думалось, что в монастыре я найду утраченное богатство; так и случилось. Но там, в Константино-Елененском, я только слушала фрагменты во время Богослужения. И это были те самые знакомые страницы, но я сразу поняла: стоит мне начать читать самой, и я увижу то, чего не замечала никогда. Затем, уже в городе, я купила карманное Евангелие, какое было у меня в те голодные дни.
II. се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу
Эту фразу я нашла зимой, она из Евангелия от Луки, глава 22. Сказано на Тайной Вечере. Во время Великого Поста я пришла к знакомым художникам с Невского проспекта и показала ее, выписанную в тетрадь. Не могу передать их реакции. Позже я сделала вывод: они не верят в Христа, но главное - они считают Человека из Назарета дьявольщиной. Поэтому ужаснулись и ничего не поняли.
Дальше - из Евангелия от Иоанна: Иисус же, зная все, что с ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я. Стоял же с ними и Иуда, предатель Его. И когда сказал им: это Я, они отступили назад и пали на землю.
От Матфея: И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел?
Борхес, не сомневаюсь, тщательно изучал Евангелие, но осознавал, что слеп; потому Борхес - великий человек. Он написал: я Его не вижу. И еще о том, что в воображении его Иисус распят не на центральном кресте, а слева - этой деталью хотел показать, что сомневается в каждой строчке четырех Евангелий, ведь во всех четырех сказано: с Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его. Так же и художники мои, и многие умные люди, не считают эту историю правдивой. Один из них сказал: слишком много противоречий. Но всем противоречиям есть объяснения, нужно только искать.
III. и если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?
Эту фразу я повторяю снова и снова. В Питере опять страшный ветер и дожди. Мне сказали ходить на Причастие не реже, чем раз в месяц, и не чаще двух недель. Я исполняю. Была десятьд дней назад. Это было в воскресенье, Литургию вел Настоятель, и он снова протянул мне Чашу. Мне часто кажется, что это лишь сон.
И часто я говорю себе: ты должна уйти, навсегда исчезнуть из Храма, никогда не появляться больше. И я знаю, что Священники сказали бы мне на это: не слушай и приходи каждый день.
Сердце мое ужасно ожесточилось. Если бы не дожди, я бы поехала навестить свой монастырь. Ведь мне настолько лучше, что я уже давно гуляю одна, неделю без полароидов - я нашла новое лекарство для глаз (Корнерегель), и голова не болит шесть дней, не болит вообще.
А вот от ветра ужасно взнервляюсь. Еще недавно один знакомый художник (не из тех, которые на Невском рисуют; этот у арки на Дворцовую) ударил меня в плечо, после этого я почувствовала сильную слабость, но нашла силы дойти до своих портретистов, и они восстановили мне "доверие к людям". Но в понедельник (два дня назад) приходила к ним, и они все (почти все) были в ужасном состоянии, один (по имени Кадыр, он некрещеный, и он к Исламу не принадлежит) разбил вещи другому. Собираюсь подарить ему медальон с Богородицей. Собираюсь ехать в Дивеево.
Стоит сказать, что тот, который у арки Главного Штаба рисует, ударил меня в плечо на прощание из-за того, как я понимаю, что я спрашивала его, был ли он когда-нибудь на Причастии (он не ответил), и сказала, что в Дивеево собираюсь вскоре. А тот, которому Кадыр разбил стенд и все карандашики, как раз за несколько секунд до этого поведал мне историю о том, что был трудником в Лавре и в пьяном виде напал на Священника.
Должна еще рассказать вам о невероятном событии. В субботу ходила в свой Храм вместе с художником по имени Роман освящать его икону. Он не верил, что они ее освятят. Они освятили. Я говорила об этом заранее с отцом Игорем. Во время того разговора я поняла, что наконец получила его полное доверие. Он обращался ко мне на "ты". А Роман, единственный из всех, в понедельник был светел и весел, он собирается идти на Причастие. В тот Храм, где его крестили тридцать пять лет назад, перед Венчанием.
А мне бы восстановить здоровье окончательно - и дописать, и переделать мою "Повесть о вечной жизни на Манхэттене". Это самое главное из всех дел.
IV. Элои! Элои! ламма савахфани?
Знаю, что каждый свободен: только от нас зависит наше будущее. Мне цыганка обещала двоих детей, вскоре другая повторила ее слова, это было год назад. И та, первая. сказала не забывать про Богородицу. Но так сильна моя вечная мечта о той черной воде, в которой забвение. И я не верю предсказаниям.
Я, одаренная столькими дарами, мечтаю о небытие, или об отмщении людям, или о сказочном богатстве и красоте, но разве есть что-либо большее чем та красота, которую я видела сегодня в Храме?
Все же я скучаю по тем временам, когда я покупала вещи каждый день и жила во дворце на набережной. За это меня следовало бы сбросить с моста.
У меня есть церковный календарь, там встречаются интереснейшие тексты. Например, из Брянчанинова. Он там пишет про "горестную вечность". И я в ней. Так же и Настоятель моего Собора сказал однажды: "Мы все в аду".
А Царствие Небесное далеко от меня. И здесь - я не нахожу сил помнить о смерти, но там, в Храме - я помню, хоть и не всегда, что должна умереть. Еще часто слышу слова: князь мира сего осужден. И вспоминаются мне переломанные павлиньи крылья и дикий взгляд страшной нечеловеческой красоты.
Демон никогда не оставит меня. Говорила ли я вам, что прошлой осенью в Русском музее сделала рисунок с его головы? И в Евангелии есть еще такие слова: князь мира сего изгнан будет вон.
Я будто карабкаюсь на стеклянную гору, но у меня нет другого пути. Есть только один путь, и истина, и жизнь.
Еще мне кажется, Дьявол ждал меня у ворот Константино-Елененского монастыря, он знал, что однажды я войду в те ворота, он не сомневался, он ждал этого дня всю мою жизнь. И теперь неотступно следует за мной.
V. acrobat
I must be
An acrobat
To talk like this
And act like that
Bono
Так, куда бы я ни зашла, он заходит со мной, и многие думают, что я это он. Сегодня понедельник, и вчера я снова была на Причастии, и Настоятель снова протянул мне Чашу благословения, после этого я перекрестилась и поклонилась, глядя в Алтарь. Когда говорила чуть более недели назад с отцом Игорем, он вынес для меня книгу из Алтаря и мы искали ответ на мой вопрос о земных поклонах во время Литургии (следует ли совершать земной поклон в тот момент, когда Священник после Причастия произносит слова "всегда, ныне и присно и во веки веков", и, как я и думала, не следует [вставка: позже я прочитала в особой монастырской книге, что на этих словах земной поклон положен только тем, кто в этот день не причащался, причастившимся - поясной]. Он сказал, что главное - поклониться тогда, когда священники кланяются в Алтаре, призывая Святого Духа, а остальное четко не установлено, и он обратил мое внимание на строчку, в которой говорилось о том, что после Причастия следует поклон (поясной), но я и раньше его совершала, и он видел однажды, потому и хотел мне показать, что я правильно поступаю; никто больше не кланяется после Причастия.
И самое ужасное - они насильно целуют край Чаши, уродливо сгибаясь для этого. И часто я повторяю мысленно: верить нужно только себе, своему эстетическому чувству. Они годами, а некоторые всю жизнь ходят в церковь, повторяют друг за другом и не хотят понять, что делают. А может, это я так наивна, что не хочу понимать, что они всё знают - ведь знали еврейские первосвященники о том, что перед ними Спаситель, когда плевали ему в лицо.
И сегодня на Литургии я увидела девушку в одежде церковной служительницы, раньше я никогда ее в Храме не видела, она пошла на Причастие и тоже, согнувшись, поцеловала край Чаши. После я подошла к ней, вывела ее на крыльцо и спросила, знает ли она, что символизирует край Чаши. Она ответила с ленивым раздражением: ребро Господне. Она ответила так, будто речь идет о чем-то банальном, а не о той ране в сердце мертвого Спасителя. Я сказала, что протягивать Чашу у нас в Храме может только Настоятель, что остальным Священником это запрещено [вставка: я была не совсем права], и еще - нельзя же насильно получить благословение. Но она не захотела поверить мне, сказала дважды "батюшке просто было неудобно мне ее подать" и с отвратительной усмешкой спросила: а вы сами целовали Чашу? Я ответила: нет, да - мне протягивал Настоятель. Именно тогда она повторила второй раз про батюшку. Я сказала, что прочитала все это на сайте патриархии и ушла.
И тогда я вспомнила эту фразу: если хозяина дома назвали веельзевулом, не тем ли более домашних его?
Так и художники мои - считают меня служителем бога, который есть Дьявол, или просто безумной, им нравится так считать, но, на самом деле, они знают, что я все прекрасно осознаю. И тот художник, который некрещеный, отказался взять медальон (все же он остался у него в руках), он сказал: это не имеет отношения к моему богу. И я знаю, что отец Игорь сказал бы мне - нельзя больше с ним говорить. Но я должна пойти попрощаться с этими несчастными людьми перед отъездом в Дивеево.
Думаю, мои Священники сказали бы, что мне вообще нельзя ни с кем говорить, кроме Священников.
Они запретили бы мне писать эти тексты и думать о том, что ты читаешь мои слова. Но я представляю тебя, читающий, летним вечером в тёмной комнате и слышу, как птицы кричат над озером. Часто мне кажется, что в моих руках ключи от всех дверей. И, куда бы я ни отправилась, мне всегда будет сопутствовать удача.
VI. with a Bible and a gun
Здесь я хотела окончить текст, но нужно рассказать про мою любовь к Священникам, которых я скоро должна покинуть. Тот, который лучше всех меня знает, он выглядит очень мрачным человеком, часто он оговаривается во время проповеди, и во время Великого Поста, когда начались бесконечные земные поклоны, он пошатнулся и чуть не упал. Когда я перед началом летнего Поста пришла к нему просить благословение есть все подряд, он схватил меня за предплечье и подвинул к себе, проверяя мою реакцию. Кажется, я прошла уже тысячу проверок. А когда говорила с ним про неосвященную икону и поклоны, я увидела близко его глаза - очень раскосые темные глаза [вставка: на самом деле, у него голубые глаза, но тогда они показались мне темными], и я поняла в тот момент, что он привык, что люди его боятся. Еще есть у нас в Храме очень молодой человек. Он раньше читал псалмы и прислуживал Настоятелю во время молебнов. Пока я лежала в полуобморочном и не могла ходить в церковь, его сделали Дьяконом. Я давно замечала, что он обращает на меня слишком много внимания, но когда я вернулась после обострения болезни, он стал еще сильнее волноваться и раздражаться. Казалось, кадило сейчас из рук выпадет.
Они все виновны передо мной, и Настоятель. За время, пока меня не было, он сильно изменился. И, пока я находилась в отчаянном положении, повторяла: никогда не хочу больше его видеть. Но я нашла силы вернуться, и теперь Настоятелю смотреть на меня тяжело, потому что я напоминаю о его ошибке. Еще я по-прежнему думаю про хромую монахиню Татьяну, которая сказала мне: вы хоть знаете, что такое Таинство брака? Это она меня спросила на следующий день после того, как я сказала ей: я в жизни много читала Евангелие - так я здесь и оказалась. И меня навсегда поразило это - она мне просто не поверила. И если такие люди, прекраснейшие, мне не поверили, то кто поверит мне?
В это воскресенье в Храме читали слова Христа: итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? И когда-то я писала в этом дневнике о том, что всей моей любви недостаточно, чтобы умереть, нужно любить еще сильнее. Я всегда знала это: моя любовь темна. И однажды в Филадельфии, темной летней жаркой ночью, я спросила нищего: but what about Jesus? И он ответил мне: но ведь я не могу забыть о том, кто я есть. Так и я не могу забыть о том, кто я. Но говорил Спаситель: се творите в мое воспоминание.
Он покинул этот мир, а я осталась - предатель среди предателей. Он говорил: "вы не имеете в себе любви к Богу" и "не принимаю славы от человеков". В моей горестной вечности звучат эти слова. И я хотела бы выстрелить себе в сердце, как это сделал Винсент Ван Гог. Но должна отправляться в путь.
28 июня 2017