(черновик сценария)
«Сотворим человека по образу нашему и подобиюнашему»(Бытие, гл.1, ст.26)«Создан я, как сказано, по образу и подобию Божьему,Почто же обращают меня во зверя и скота,и нем Господь?»(М. Горький. Лето)
ВСТУПЛЕНИЕ
За околицей большого старинного старообрядческого села, на фоне деревянной церквушки, за пряслами, перекрывающими единственную улицу поселения, на поляне, кружком, располагается большая толпа молодежи. Мал мала меньше. В середине горит костёр. Вокруг кусты ивы и, до самого горизонта, снопы ржи.
Немного в стороне, несколько девушек, поглядывая в сторону костра, плетут, из стеблей ржи, венки, напевая:
— То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит,
То моё сердечко стонет,
Как осенний лист шумит….
На лужайке, около дороги, толпятся человек пятнадцать — двадцать парней, лет от восьми до шестнадцати, одетых в белые подпоясанные ремешками рубахи и лапти. На голове — тканевые фуражки. Они с интересом рассматривают диковинку — велосипед, выпуска сорокового года. Осторожно трогают спицы, крутят педали, приподняв заднее колесо, похлопывают по седлу, дергают за багажник, за руль, оживленно обсуждают достоинства и недостатки этого чуда человеческой изобретательности. Некоторые пытаются прокатиться, но тут же, общий смех, падают
Рядом с девушками, в кустах ивы, среди высоких трав, яростно обнимаются и целуются двое. ИВАН, парень лет восемнадцати и девушка, Варя. Иван пытается взять Варю за грудь, но Варя с силой перекладывает его руку на свою шею, он настойчиво скользит ладонью по груди и опускает руку, вниз, к юбке, но она упорно подымает её на плечи и впивается своими губами, в его губы. Наконец, она позволяет положить руку на грудь и, буквально захлебываясь, в приступе страсти, отрывается. Охая, отталкивает Ивана и убегает в сторону девчат.
У костра, вальяжно развалясь на подстилке из соломы, полулежат четверо почти взрослых, лет по восемнадцать — девятнадцать, парней, одетых в белые подпоясанные ремешками рубахи, сапоги и фуражки с лайковыми, блестящими козырьками. Иван, выйдя из кустов, подходит к ним. Парни, без слов, но, ухмыляясь, подвигаются, освобождая место для него, на лежанке из соломы. Помолчав, они с серьезными лицами, покусывая соломинки, продолжают обсуждение вероятного, само — собой победоносного, исхода очередной войны с «германцем». Последний выступающий замолкает на пол — слове и глядит в сторону улицы. Там, слышится чьё-то чертыханье и ворчание.
— Кого, это, на ночь глядя, еще черти принесли? Не к добру это!
К костру, открыв и аккуратно, прикрыв обратно, ворота прясел, нерешительно подходит, прихрамывая, писарь сельсовета. Стоит, смотрит, блестя круглыми очками на всех, молчит, переминается. Песня обрывается. Тишина нависает над поляной. Все смотрят в сторону писаря, в ожидании, что он скажет…. По выражению лиц видно, что ничего хорошего, от его слов, не кто не ждет. Писарь снимает с себя измятую кепку, вытирает пот со лба, вздыхает и, с решительным видом, машет зажатым в руках головным убором, говорит, высоким голосом сельского оратора, но заикаясь, говорит:
— Ребя…! Это…. Был нарочный…, с военкомата…. Председатель сказал, чтоб весь народ…, утра…, в шесть, собрался у сельсовета. Кто не придет — того под трибунал…. Всем понятно или что, кому, ещё…?!
Писарь, еще более заметно прихрамывая, разворачивается и ковыляет в сторону улицы из больших темных от времени, высоких домов, с уже засветившимися подслеповато, где керосиновыми лампами, где лучиной маленькими окнами.
Девчата и парни, не обращая уже никакого внимания на велосипед, подошли ближе к костру. Сидящие у костра, встали. Варя, отряхиваясь от прилипших, к одежде, листьев, выходит из кустов, поглядывая на Иваньшу.
— Да, дела мужики…! Похоже в серьез, этот раз, нас немец достал, если и до нас Красная Армия добралась…!
Давайте по домам! Кабы, завтра, не до плясок с танцами, было…. Посмотрим, что скажут? Может и обойдется…. Всё-таки, говорят, что «…танки наши быстры… и… броня наша крепка».
Все молча пошли в сторону улицы: девушки с венками, за ними парни. Несколько человек тушат костер, прикрывают прясла и догоняют уходящих.
Пройдя, под ручку, по улице несколько десятков метров, девчата снова затягивают сначала недопетую песню.
— То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит,
То моё сердечко стонет,
Как осенний лист шумит….
Варя постоянно оглядывается назад, чтобы поймать взгляд Ивана.
Иван с чувством гордости, что такая девушка заглядывается на него, пытается убыстрить шаг, чтобы быть поближе к ней, но толпа парней, не обращая внимания на его состояние, не спешит за ним и он теряется среди попутчиков.
В окна домов выглядывают любопытные соседи, качают головами и задергивают занавески.
Слышны голоса родителей, зовущих своих детей домой.
ЗОВ РОДИНЫ
Большая, хорошо утоптанная многими поколениями селян, площадь, перед двухэтажным, деревянным зданием сельсовета, которое раньше было домом местного мироеда, справного мужика, раскулаченного, под полупьяным настроением, членов комитета бедноты, во времена голодомора, запружена народом.
На крыльце стоят военком района, председатели сельсовета, с писарем, с тетрадками и карандашом. Председатель колхоза высовывается из окна, навалившись на подоконник. У крыльца стоят два красноармейца с винтовками и примкнутыми штыками. К кольцу столбика, поддерживающего крышу над крыльцом сельсовета, привязаны поводья фыркающей лошади, запряженной в телегу. Женщины в толпе всхлипывают и плачут. Мужчины молчаливо, насупившись, слушают, что говорит военный. Выслушав очередную тираду, они, с недоверием, не глядя друг на друга, качают головами.
Отдельно от всех стоит группа, человек сорок, парней и молодых мужчин с котомками на плечах. Все в холщевых зипунах и штанах, на ногах — лапти и обмотки. Это новобранцы. Среди них и Иван. Варя стоит среди провожающих, глядит на Ивана глазами, полными слез. Иван, тоже, не отрываясь, смотрит на Варю. Окружающие, видят такое состояние влюбленных, отодвигаются, как бы давая место для их сближения, но что-то, до последнего момента, удерживает их от этого шага.
Раздается команда военного. Новобранцы, кладут свои котомки на телегу, молча выстраиваются в колонну по два человека и двигаются, вслед за лошадью с телегой, в сторону околицы. Несколько матерей, рыдая и поглаживая своих сыновей по спине, притискиваются в колонну. Некоторые провожающие успокаивают женщин и выводят их из колонны. За колонной идут два солдата с винтовками на изготовку, следом за ними — военный с правой рукой на кобуре револьвера. В стороне, на небольшой возвышенности стоит священник, благословляет, уходящих новобранцев, крестом и шепчет, шепотом, свои молитвы. За околицей, военный переходит вперед, запрыгивает на телегу, подгоняет вожжами лошадь и колонна убыстряет шаг. Провожающие отстают, за исключением нескольких упорных матерей и отцов, тоже построившихся в подобие колонны и шагающих следом за своими детьми.
Колонна новобранцев устало подходит к воротам сборного пункта. Сборного пункта, расположенного на территории наземных складов хлебозаготовительной конторы. Ворота открываются и, подгоняемая сопровождающими солдатами, колонна сразу проходит на ограждённую зон.
Провожающие, не успевают проститься и остаются за воротами, родные перекрикиваются, кто-то, снаружи, пытается заглянуть через щелочки в заборе. Всё заглушают паровозные гудки и звуки сцепок грузовых вагонов, формируемых составов.
Из калитки выходит начальник охраны и, то, размахивая руками, то, хватаясь за кобуру, командами, пытается, разогнать разношерстную толпу.
К воротам подходит следующая колонна новобранцев.
На территории сборного пункта расположены несколько зерновых сараев, переделанных в казармы и навесов для лошадей.
На плацу, между бараками, стоят шеренги новобранцев с котомками. Вдоль шеренг ходят командиры, одетые в форму Красной Армии. Идет перекличка. Затем, по команде, все направляются по своим местам. Кое — кто, из новобранцев, прибывших ранее, цепко приглядываются к вновь прибывшим и, остановившись на ком — небудь в выборе, с нарочитой радостью и восклицаниями, похлопывая того по плечу, сопровождают в барак.
Несколько человек сидит, перед одним из бараков, на корточках, перекидываются в карты, и, неспешно, обсуждают какие-то новости. Около одного из бараков идет азартная игра в «орлянку».
Иваньша, с односельчанами, проходит в указанный военную военными казарму. Внутри казармы устроены деревянные нары в три этажа с металлической бочкой вместо печки с вырезанным отверстием загрузки дров и кривой трубой.
В дальнем углу помещения несколько человек, одетых, по моде тридцатых годов, в костюмы, рубашки и хромовые сапоги, играют в карты. В центре, между ними, воткнут в стол нож — финка. Тут же, рядом, люди постарше, распивают из крынок, то ли самогон, то ли брагу. Шум. Почти все курят самокрутки. В помещении синий туман от табачного дыма.
Со стороны играющих и выпивающих подходят несколько человек, приблатненного вида. Главный из них, скептически осматривает одежду и обувь пополнения. Иронически спрашивает:
— Ну, и откуда, вы, будите, родные?
Иван, как самый солидно выглядевший из вошедших, пробурчал, ожидая подвоха:
— Местные мы, тут, из села, рядом!
— Наши, значит, староверы?! Не пьёте, не курите?! Значит!
— Да, и не курим и не пьём! А, чо?!
— Да, не чо! Просто с пайка будете мне махорку отдавать…. Не пропадать же добру! А, пока, вот ваши нары, — показывает рукой, — размешайтесь. А, ты, тычет пальцем Ивана в грудь, — будешь главным. Ложись на эти нары, с краю…, чтобы быть, всегда, под рукой. Усёк?!
— Усек!
Вновь прибывшие, с шумом и гамом, разместились по нарам. Кое-кто, развязывает свои котомки, приступает к ужину. Другие новобранцы ничком падают на голые матрасы и пытаются вздремнуть, с устатку. Иван тоже ложится, закидывает руки за голову и задумчиво смотрит на доски верхнего этажа нар.
С утра, Иваньша, со своими, товарищами, сидя на нарах, босиком и в не заправленных, в брюки, нижних рубахах, устроили импровизированный завтрак. На холщовом положке разложены: хлеб, сало, репчатый лук и кусковой сахар из сухого пайка, кружки с водой. Вновь, с приблатнёнными ужимками, к ним, подходит местный самозваный главарь барака. Осматривает скудный стол. Вещает:
— Ну, чо? Паёк получили? А, где махорка? Давай, — протягивает руку в сторону Ивана, — как договаривались!
Иван собирает со своих земляков пачки махорки и передаёт главарю:
— На! Держи! Нам этого добра не надо! Ты, нам, вот, что скажи. Сколько нам здесь, еще, придется быть — то? А, то, что попало болтают, здесь.
Главарь, рассовывая пачки махорки по карманам брюк, машет рукой:
— Трудно сказать…. Начальству виднее…. Кого сразу отправляют, а кого мурыжат. Помурыжат — да, помурыжат, а, потом, обратно домой отправляют. Отлёживаться на печке. Нельзя, говорят, такому, да рас такому элементу оружие доверят. Вот, как — то так. Сам, я, вот уже третью неделю, тут, кантуюсь. А, всего то, четыре года, с половиной, оттянул…. За колоски. Хотя какие у нас, на сталепрокатном, «колоски» …. Просто в зубы дал, на танцах, приезжему «мусору», чтобы, к моей Таньке, не приставал.
Иван, взмахом руки приглашает того к столу:
— Присаживайся. Чем богаты — тем и рады. Надо, же, как бывает! Скажи, а в город — то можно будет, как — нибуть сходить? Родственники, у меня, тут. Хотелось, бы, повидаться. Ну, и, попрощаться. А, то, черт его знает, прости меня Господи, как, еще, будет…?
— Организуем! Какой вопрос…? Если, конечно, на обратном пути самогонки или, как, тут, у вас, называется «кумышки», или бражки, на худой конец, прихватишь! А, меня, между прочим Феликсом зовут, Константиновичем. Можно, просто, Филей. Я, не обижусь.
Вечером, Феликс, вывел Ивана через одну из калиток сборного пункта, и убедившись, что часовой, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком, надолго отвернулся, уткнувшись в забор, благословил, подопечного, похлопав по плечу.
Иваньша, выбежав на опушку тёмного леса за городом, рванул, по чуть заметной тропинке, ритмично дыша, в сторону своего села. Выбежав на опушку леса, уже со стороны родного дома, он, присев на корточки, смотрит с небольшой возвышенности на село, церковь, мельничный пруд и плотину, ищет, глазами, и находит дом Вари. Энергично вскакивает с корточек и продолжает бежать.
Подбежав к дому Вари, он, оглядывается по сторонам, перепрыгивает через забор, проходит между хозяйственных построек и подходит к темным окнам дома. Сторожевая собака подымает голову и, не почувствовав угрозы, снова засыпает. Затем, Иваньша, притаившись, еще раз прислушался к звукам, вокруг и дотянувшись до одного из окон и стучит, кончиками пальцев, по стеклу. Заглядывает в окно, пытаясь рассмотреть помещение. Видит кровать, шкаф, стул, стол, Варю, которая приподымает голову, прислушивается, и, снова, падает на подушку. После второго стука, она соскакивает с кровати и бросается к окну. Смотрит в сад и, недоверчиво, приоткрывает створку. Увидела Ивана и приглушенно «пискнув», распахивает окно, взбирается на подоконник, прыгает, в ночной рубашке, вниз.
Иван подхватывает Варю, нежно ставит на землю и пытается поцеловать Варю, но она отталкивает его, и они бегут к забору.
У забора, оба, приседают на корточки и прислушиваются, не подняли ли они переполох. Успокоившись, они слились в страстном долгом поцелуе. Потом еще раз, потом еще…. Варя отстраняет Ивана, прислушивается и, схватив его за руку, тянет в сторону сеновала. Иван, в возбуждении, следует за ней.
Сторожевая собака подымает голову, смотрит в сторону сада, сонно подлаивает пару раз, но, опять, не почувствовав угрозы, снова продолжает дремать.
Варя и Иван взбираются по лестнице на сеновал под крышей, падают на сено и, продолжая целоваться, сливаются в объятиях друг друга. Несколько раз они прекращают поцелуи, приподымают головы, прислушиваются и, вновь, с яростью, бросаются в объятия, поцелуи и ласки. Иван, в возбуждении, пытается дотянуться до подола нижней рубахи Вари, но она каждый раз не позволяет ему это сделать.
Наконец Иван опускает руку и подымает подол ночной рубашки, гладит ягодицы, ноги, грудь Вари. Варя, не отталкивая его руку, задыхается от ласк Ивана. Почувствовав, отсутствие сопротивления, Иван ложиться на Веру, лихорадочно спускает с себя штаны, и, нащупав влагалище, пытается вставить, руками, свой член. Поскольку попытка, с первого раза, не удалась, говорит, задыхаясь в порыве страсти:
— Помоги! Не получается.
Варя, в полусознательном состоянии, приподымает до груди ночную рубашку и, почувствовав голыми ягодицами сено, берет член Ивана и направляет его к себе. Иван с вожделением принимает дар, вводит свой член и ритмично двигается до завершения акта. Варя, стонет от боли, но обнимает и прижимает Ивана к себе. Затем, они долго лежат, не шевелясь и молча, пытаются осмыслить свершившееся. Иван перекатывается на спину, приподнимается на локте, наклоняется над Варей и они, вновь и вновь, сливаются в долгих поцелуях. Иван ласкает, нежно гладит груди и живот Вари. Она обнимает Ивана за шею, не в силах оторваться.
Уже утром, когда рассвело, на территории сборного пункта, с вышками по углам обнесённой, забором, территории при распахнутых входных и открытых железнодорожных воротах, на железнодорожных путях стоит маневровый паровозик и, с десяток небольших вагонов — теплушек, с открытыми полотнами откатных дверей.
На площади перед теплушками стоят, отдельными рядами, по двое, новобранцы. В воротах появляется запыхавшийся Иван с узелком в руках. С недоумением смотрит на распахнутые ворота и выстроившихся коллег.
Из одной из колонн выскакивает Феликс, с двумя котомками, подбегает к Ивану, хватает за рукав и тащит, его, за собой к командиру, уже зачитывающему приказ.
— Гражданин начальник…! Тьфу, ты на тебя, Господи помилуй…. Товарищ командир! Вот он…, не какой не дезертир! Понос у него и глухота на оба уха напала…! А, так, вот он….
Военный, молча, критически осматривает Ивана с узелком в руке и завернутой, в тряпицу, крынку, смотрит на широко улыбающегося, блестя фиксами, Арсения, и, недовольно двигая желваками, машет Иваньше, рукой.
— Становись в строй! В следующий раз пойдёшь, сразу, под трибунал! Он тебя от поноса враз вылечит…. Товарищи красноармейцы! Слушай мою команду…! По вагонам…!
Феликс, отдаёт одну из котомок Ивану, подталкивает его к теплушке, куда уже залезают его односельчане, и, сам, лезет туда.
— На, котомку — то, держи. Я, так и знал, что, ты, успеешь. Вот и прихватил, её, с собой. Да и место, тебе, рядом «забил».
— Куда, нас…? Ни чо не говорили?
— Военная тайна! Кто, тебе, чо, скажет…? Дак, один хрен, дальше фронта, всё равно не увезут…! Давай, чо, ты, там, притащил.
Паровоз дал гудок. Вагоны несколько раз дернулись и состав тронулся. Поезд, скрипя всеми сцепками, медленно стал набирать скорость.
Феликс берёт и развязывает узелок, который принес Иваньша, достаёт крынку, развязывает тряпочку, которой она закрыта. Нюхает содержимое. Делает небольшой глоток и причмокивает, удовлетворенно, губами. Говорит, обращаясь к попутчикам:
— Мужики налегай!
Потом, обращаясь к Ивану, восхищенно, продолжает:
— Вот… это…, ты… уважил…! Как роса чистая и крепости не меньше, чем в «казёнке»! Не чо, что староверы, а приобщились к государственному источнику веры и правды, — залезает на верхние нары и напевая:
— «Стоял впереди Магадан, столица Колымского края», — и засыпает.
БОЙ
Состав резко останавливается среди перелесков и полей с несжатой, полузанесённой снегом, ржой. Около полуразрушенного, может от бомбёжек может, от времени, кирпичного здания, с виду, похожего на бывшее помещичью усадьбу. Слышен, изредка слышны звуки пушечных выстрелов, затем разрывов. Над холмистым полем взлетают осветительные ракеты. Вдоль состава пробегает, размахивая руками, машинист паровоза, истошно крича:
— Выходи из вагонов! Командование, тут, вас, приказало высадить! Выходи, бл… дь! Нас уже на «узловой» ждут!
Полотна теплушек распахиваются. Распаренные от «буржуек» пассажиры, выскакивают в ночную темень, под леденящий вой ветра, со «снежной крупой». Паровоз «сдаёт» на зад и скрывается во мгле.
Слева, вдоль железнодорожный путей, к развалинам подходит колонна, человек тридцать, солдат, во главе с командиром. Все в длиннополых шинелях с петлицами и шлёмах — буденовках. На ногах ботинки с обмотками. Некоторые солдаты вооружены винтовками с примкнутыми штыками. Раздаётся команда и бойцы, кто через разбитые окна, кто через пустые проемы дверей, залезают и заходят во внутрь здания. Следом за ними потянулись и вновь прибывшие.
В здании командир воинской части, капитан, и старший пополнения, политрук, определив свои «диспозиции», разошлись по «командам». Под лестничным пролетом, Лёха, организовал небольшой костер из разобранной мебели. Вокруг костра сидят, греются, человек шесть сослуживцев. Некоторые дремлют. Среди них и Иван. У Феликса в руках винтовка. Он снимает со ствола штык, толкает Ивана в бок и отдаёт его тому:
— Ты, чёрт, прости меня Господи, расколи вон ту доску, — показывает пальцем, — да примотай штык — то покрепче. Вот и пика тебе. Всё — таки не безоружный …, на фрица — то…, попрёт. А если, что со мной…, то…, то винтовка тебе достанется. Считай, по завещанию.
Иван, прикладывает штык к отколотой рейке и приматывает его лыковыми веревками от лаптей. Раздается команда6
— Строиться!
Красноармейцы, разминая затекшие ноги, выходят и встают в шеренгу, по одному в ряд, вдоль фасада здания. Капитан, пожилой мужик, с картинными усами, «под Буденного», в сопровождение политрука, медленно прохаживается перед строем, в ожидании, когда все соберутся. Временами он достает из кобуры револьвер, крутит барабан с пустыми гнездами и кладет его обратно.
Завывает, шумя в ветвях высоких деревьев усадьбы, пронзительный противный ветер. Метёт позёмка с колючей снежной порошей.
Командир, со вздохом оглядывая строй, устало, басовитым голосом обращается к бойцам:
— Товарищи красноармейцы! Сейчас, кто с винтовками, получите патроны. По четыре штуки, на брата!
Близко разорвался какой-то шальной снаряд. Все, включая командиров, от неожиданности, приседают.
Поправив одежду, капитан продолжает:
— Бойцы! В случае, если, тот, у кого винтовка будет убит, то, её должен взять в руки и вести бой следующий. А, сейчас, тем, у кого винтовка, приказываю отомкнуть штыки и передать их товарищу. Кому не достанется, взять на изготовку лопаты! Всем, всё, понятно…! Наша задача взять вон ту горку, — показывает рукой, — и выбить оттуда немцев…, за речку! Уничтожить наводчиков их батарей! А, там и сибирские полки подойдут. Нам надо расчистить им дорогу. Отступать, уже, некуда. За нами Москва. А, сейчас?! Разойдись! Ждем красную ракету со стороны… во того леса…!
Красноармейцы собираются возвращаться в развалины, но на горизонте, над лесом, взлетает красная ракета. Все приостанавливаются. Слышен звук моторов и на поле появляются четыре танка типа Т-26. Они резво двигаются по замершей, чуть прикрытой снегом, земле. Один танк приостанавливается, стреляет в сторону возвышенности, но сразу загорается от ответных пушечных выстрелов противника.
Командир достает, из кобуры, наган, из кармана шинели несколько патронов, заряжает револьвер, крутит барабан, подымает оружие над головой, стреляет вверх и бежит, не оглядываясь, по полю, к вершине холма, громко крича:
— Орлы! Вперёд! Бей гадов! За мной! Ура…!
Красноармейцы, видя танки и бегущего, в атаку, командира, воодушевленные его порывом, срываются, следом и бегут, с криками:
— Ура а — а…!
Иван и Феликс, сходу, преодолевают ржаное поле и залегают в кустарнике перед возвышенностью. Оглядываются по сторонам. Смотрят назад. Прислушиваются. Кругом слышны только пулеметные звуки со стороны врага и редкие, хлёсткие, выстрелы трёхлинеек, со стороны наступающих. На поле горят и остальные три танка, из них выпрыгивают, в горящих комбинезонах, танкисты. Слева слышны команды и солдаты с разных, от них, сторон, вторично подымаются в атаку и преодолевая кусты с зарослями сухой высокой травы, пытаются взобраться на горку. Противник остервенело, почти в упор, встречает их кинжальный огнем из всех видов стрелкового оружия. Артиллерийские разрывы, с поля, перемещаются в сторону кустарника, где залегли и приготовились к броску, Иваньша с Арсением. Разрывы артиллерийских разрывов приближаются и накрывают, их, вместе с толпой бегущих, по склону холма, красноармейцев.
ОШМЁТКИ РОДИНЫ
В палате прифронтового госпиталя сумрачно. Свет еле пробивается через занавешеные рваными простынями окна, стекла который заклеены, крест на крест, бумажными полосками, нарезанными из газет. Ровные ряды коек с лежащими ранеными. Слышны стоны, крики о помощи. Раздаются команды, произносимые в бреду.
Две санитарки, девушки, лет двадцати, обходят ряды раненых, устанавливают и отмечают в журналах, текущее состояние пациентов. Около некоторых коек задерживаются, ставят градусники. Ждут результата. Затем, не спеша, идут дальше.
Иван медленно, с трудом, приоткрывает глаза. Не поворачивая головы, обводит взглядом палату по сторонам. Поворачивает, уже осмысленно, голову и, увидев Феликса, заплетающимся языком, спрашивает:
— Мы, где?
— О, родной, очнулся…?! Ну, ты, какой молодец!
— Что со мной?
— Да, ранили, нас…, тут…. Немного…!
Иван смотрит, приподняв голову на пустоту под одеялом ниже колен. Всё понимает и откидывается на подушку. Феликс с состраданием глядит на него и резко отмахивается от, приближающимся к ним, санитарок.
За окном раздаются звуки сирены воздушной тревоги. Некоторые раненые, вместе с санитарками, с криками:
— Давай быстрей, давай, — выбегают из палаты, вероятно, в бомбоубежище.
Феликс, тоже, поспешно садится на койке, нащупывая ногами тапочки, но, взглянув, на Ивана, вновь откидывается на постель и прячется под одеяло, проговаривая:
— Чему бывать — того не миновать.
Иван поворачивает голову и, стараясь не глядеть на свои ноги, разглядывает товарища. Тот, почувствовав взгляд, тоже, в упор, смотрит на Ивана. Иваньша, зудяще, пошевеливая туловищем, проговаривает:
— А, они, между пальцами, так чешутся…. Да и пятку, я стер…, она побаливает…. Как, это, так…? У меня, звон, в ушах, до сих пор, стоит!
— Да, это, говорят всегда так…. Такая, вот, блажь находит…. Некоторые, даже, с ума сходят…. Вот так!
— Да, и, день — то, хоть, какой сегодня, на «численнике»?
— Месяц мы уже здесь «кантуемся». Я, честно говоря, не думал, что оклемаешься. Чо, рассказывать? Накрыло нас, там…, под горкой…, снарядом. Тебя, это…, просто оглушило, а меня вот, — показывает культю правой руки, — как бритвой срезало. Хорошо, хоть, сразу очнулся…. Уже, темнеть начало и тишина вокруг. Ну, я, её, руку перетянул, до замотал чем придётся…. Потом, гляжу по сторонам…, а вокруг наши лежат…. А, потом, смотрю и ты, рядом…, не шевелишься. Ну, я, потрогал тебя…, вроде дышишь. Хорошо сил хватило, стянул, я, тут с одного бедолаги, уже окоченевшего, шинельку, да и накрылся ею и тебя прикрыл…. А, потом, снова, вырубился. Только утром, собаки санитарные, нас нашли. У тебя, уже, обе ноги были отморожены.
Феликс садится на постели, молча долго пытается свернуть, одной рукой и поддерживая культей, самокрутку, старательно слюнявит её, закуривает.
— Сейчас — то, мы в под Москвой. А, немцев, тогда отогнали. Где — то за Вязьмой…, сейчас, падлы, окапываются.
Иван, с придыханием, почти всхлипывая, безнадёжно бормочет:
— Не думал, что, вот так, моя война…, закончится. Закончится…, не начавшись.
Феликс, опершись на здоровую левую руку и выпуская целое облако дыма, рассуждает:
— Не ссы…, братан! И без ног…, люди живут…! А, война твоя? Она, родимая, только начинается…. А, вот как мне быть…, точно не знаю…? Я, ведь, тебе, тогда «напорол», насчет «колосков». Так — то, я, с самого беспризорного детства «шальным» был…. Воровал по карманам. Красиво жил. Мог, даже, бретельки легко срезать… с дамы, в шёлковом «прикиде». А, сейчас…? Куда, я, сейчас…? Только на паперти стоять…, Падлы немецкие…!
Феликс, шепотом матерится. Вспоминая, в суе, и бога, и чёрта, их матерей и всех родственников. Переворачивается на другой бок и полностью накрывается одеялом, уминая головой подушку. Иван приподнимает свою голову, откидывает одеяло и, с жалостью, смотрит на то, что осталось от его ног. Резко вскидывает свою руку и зажимает между зубами большой палец руки, чтобы не закричать от осознания и ужаса случившегося. За окном раздаются, вторично, звуки сирен воздушной тревоги. В окнах видны подымающиеся аэростаты, вспышки далеких разрывов зенитных снарядов. От близких бомбовых разрывов с потолка осыпается побелка. В помещении гаснет свет.
Через, минут тридцать, взрывы прекращаются, звучит сирена отбоя воздушной тревоги. Загорается лампочки. Все вздыхают с облегчением. В помещение возвращается медперсонал и уходившие, ранее, раненые.
ВАРЬКИН БОЙ
Часть первая
Начало весны, которая приходит всегда неожиданно. На площади перед небольшой церквушкой стоят привязанные к коновязям, лошади, запряженные, некоторые, ещё, в сани и кошёвки, а некоторые, уже в телеги. Закончилась «служба», «заутреня», из церкви выходят прихожане, в основном женщины. Все одеты в черное. Две из них, одна молодая, тощая и высокая, вторая постарше, полненькая, небольшого роста, отходят в сторонку, и активно обсуждают местные новости. Мимо проходит молодая женщина, с наметившимся животиком. Молодая женщина, недоверчиво разглядывая, ту, с высоты своего роста, говорит:
— Да, никак, это Варька?! Степана Еремеича дочь?
Вторая собеседница, перевязывая потуже свой платок, со знающим видом, возражает:
— Да, какая, тебе Варька? Варьку — то, отец, ещё тово дню, вожжами отхлестал, да и выгнал….
— Ну, и куда, сейчас, девка — то? Она, ведь, вон как, Иваньше — то, — показывает на один из домов, — приглянулась…. Чуть под трибунал загремел…, из-за неё, ведь…. А, теперь вот», вишь, «смертью храбрых» …. Треугольник — то, мать, наверное, месяца два, как получила. Да, ты видела её, совсем почернела., с горя…. А, какой парень был…! Красивый…! Статный!
— Да…, говорят, в город она подалась…. Там, ведь сестра у неё, та, что за машиниста замуж вышла, а они — то, через нашего мельника родня! Поняла? Совсем отбились от нашей веры. А. дед — то, у них крепко веру бдил, а, как его похоронили, так и пошёл разброд…. Ох…! — крестится двоеперстием, — прости, нас, Господи, за грехи наши тяжкие!
Ближе к следующей зиме, Вера, понимая, какой обузой она, с ребёнком, стала для своей сестры, устроилась на работу, в лабораторию при сельскохозяйственном институте, сначала вахтершей, поступила на первый курс, перевелась ассистенткой к старенькому профессору, который ещё со времен царя — гороха, пытался вырастить чудо — зерно, чуть, не для заполярья, и получила временное место в общежитии для семейных. Место, ей, приспособили под лестницей. Дали стул, стол, панцирную кровать. Сестра снабдила «зыбкой», оставшейся после своих детей. Её подвесили над койкой, в ногах. Когда, какая — нибуть компания возвращалась в общежитие, топая ногами по лестнице, поздно ночью и ребенок, плача просыпался, Вера, не подымая головы, высовывала из-под одеяла ногу, цепляла её за бечевку, тянувшуюся от «зыбки» и качала, до тех пор, пока ребенок, вновь, не засыпал.
На работе, у Вари, всегда, был образцовый порядок. Ровными рядами стояли стаканчики с различными растениями и табличками с названиями культур, подписанными химическим карандашом.
Войдя в теплицу, почти на цыпочках, как в святилище, студенты, парни и девчата, как правило, старались не шуметь и не галдеть. Тщательно пропалывая и рассаживая сеянцы, разговаривали между собой только шепотом. Профессор, пожилой мужчина, с типичной, для тех лет, седой бородкой клинышком, в свободное от лекций время, вместе с Варей, с утра до вечера, сортировали: взошедшее зерно, проросшие образцы, выросшие и колосящиеся растения. Некоторые саженцы они выбраковывает, некоторые, с явным удовольствием, выставляет на видное место. Результаты экспериментов Варя обязана была записывать в журнал.
Вечерами, возвращаясь, к себе, под лестницу, она забирала от няньки, живущей в этом же общежитии, дочь и в свете, постоянно перегорающей, лампочки, висящей под потолком, систематизировала итоги дня.
Дорога домой, как правило, пролегала мимо большого городского железнодорожного вокзала с его буфетами и закусочными. Иногда, Вера, закрутившись на работе, забегала, по пути, на этот вокзал, купить, что — нибуть к ужину. Проходя, среди лежащих и сидящих: на скамейках, на облеванном, обоссанном полу, бесчисленного множества инвалидов, калек, кто без рук, кто без ног: едящих, пьющих, матерящихся, просящих милостыню, ошмётков, уже почти заканчивающейся войны, увешанных орденами и медалями, Варя часто ловила себя на мысли, что фраза «…пал смертью храбрых», в письме, которое получила мать Ивана, еще, не так страшна, как такая «жизнь», в своей бессмысленности, нищете и убогости. Эти мысли о «бренности бытия» не часто, но отвлекали от мыслей и целей смысла своего существования.
Вечерами, приходилось, чуть не до остервенения, перелистывать справочники, лежащие стопкой, рядом с чернильницей и перьевой ручкой. И очень много писать в амбарную книгу. Ребенок, очень похожий на Ивана, понимая, уже, что, мама занята делом, играла на кровать разговаривала сама с собой и с куклами, особо не задавая маме лишних вопросов. Над их головами постоянно были слышны топот и задорные крики соседних детишек, бегающих по лестнице. Временами раздавались звуки гармошки и очередной пьяной гулянки. Веру это, по привычке, не отвлекало, а дочь старалась не слышать звуки другой жизни.
Варя, как правило, найдя нужные данные, то быстро выписывает, что — то, в тетрадь, то задумчиво, покусывая ручку, смотрит на занавеску, закрывающую их уголок. Потом, встряхнув головой, снова энергично записывает в тетради мысли, решения, итоги раздумий. И так каждый день. Дипломная работа прошла на отлично. Даже, статья вышла в местной газете, с обширной рецензией шефа — профессора и её фотографией, почти в рост, на фоне растущих образцов растений. Потом, было еще несколько статей, с отчетами о проделанной работе, наряду с победными реляциями с фронта.
ВОРОВСКАЯ СТЕЗЯ
Через пару месяцев, когда у Ивана перестали «сочится» и зарубцевались обрубки ног, его отправили в тыл. Арсений, вполне, однорукий «выздоравливающий» соответствовал врачебным требованиям и, его, прикрепили к безногому товарищу, в качестве «сопровождающей единицы» санитарного поезда, отправляемого в тыловой госпиталь, оказавшийся дислоцированным, случайно, в родном, уральском, городе Арсения. Иван, не зная о «похоронке», и считая, что родные будут его искать, и не желая выглядеть, перед ними, «обрубком», сменил свой имя на отцовское. Назвался Ильёй. Тем более, что документов, при нём, не было найдено. Ватник, в котором лежала, завернутая в тряпочку солдатская книжка, санитары оставили в поле, поскольку он «задубел» от мокрой слякотной снежной пороши и мороза. Арсений, по просьбе сотоварища, подтвердил, что имя, того, Илья.
Еще, через, шесть месяцев, Иван, уже Илья, был списан подчистую, в связи с невозможностью несения военной службы по причине потери нижних конечностей, а Арсения списали, по причине лишении, в результате военных действий, кисти правой верхней конечности.
Им, через военкомат, была выделена пенсия, по три тысячи рублей, которые быстро превратились, в связи с бешенной инфляцией и снижения покупательной способности содержания, сначала в три рубля, а, потом, и, вообще, в три копейки.
А, жить, на что — то, было надо.
Родители Феликса, как — то быстро «свернулись» и ушли, один за другим, в мир иной, с похоронами за государственный счет, тогда, когда тот, ещё, был в госпитале.
Они, оба, зарегистрировались в маленьком, подслеповатом, домике не краю города. Первое время подрабатывали при госпитале. Илья, помогал санитаркам стирать — перестирывать бинты и прочий перевязочный материал, Феликс — ухаживал за лошадью, обеспечивая доставку с городских складов, по разнарядке, продукты питания, в столовую медчасти. Но, ближе к концу войны, госпитали стали укрупнять, объединять и закрывать. Их учреждение, тоже, перевели ближе к центру. И, они оказались не удел. Пенсии хватало только на несколько дней существования. Илье пришлось побираться на базаре, среди подобной публики. Утром, Феликс, на тележке отвозил его к торговым рядам, а, сам, шатался весь день среди продавцов, и покупателей. Присматривал, «где — что, плохо лежит» и подсказывал местной «гопоте» на «что» стоило обратить внимание. Те, при удачном стечении обстоятельств, делились с ним «нажитым». Вечером Филя и Илья направлялись в сторону вокзальной площади. Там, чуть в стороне, располагалось длинное мрачное, рубленое ещё в прошлом веке здание. Одна треть его занимало заведение под покосившейся вывеской «Чайная», по середине было общежитие для работников «Чайной», а, с краю была устроена небольшая гостиница с небольшим прирубом, где располагался сапожная мастерская. Так она называлась, хотя, это, был, по существу, мини комплекс разнообразных бытовых услуг. От того, кому подшить заплатку на сапог или штаны, до того, кого, постричь под «Котовского» или подравнять усы под «Чапая» или «Будённого». Маломальское оборудование: швейная машинка «Зингер», производства Подольского завода, трофейные парикмахерский и бритвенный станки, были в наличии, да и ножницы всегда были заточены.
Управлялся с этим хозяйством одноногий хохол, летчик, Василенко. С Западной Украины. Хозяйственный был мужик. Постоянных помощников не держал, так что, у него, постоянно тёрся, кто — нибудь, на подхвате. А, к вечеру, собирались любители скинуться в картишки: «секу», «очко» или «буру». Василенко, сам азартный игрок, привечал всех, кто был не равнодушен к «госпоже удаче». Иногда, карточные баталии затягивались до утра, но все мероприятия проходили тихо и в рамках приличия. Публика, как правило, была «уважаемая», среди своих. При деньгах. Играли по-крупному.
А, вот в «Чайной», которая работала круглосуточно, частенько, бывали скандалы, драки и, даже, убийства. Иногда, в связи с карточными или иными долгами, иногда, в спорах: о ситуациях на фронте или былом, иногда, просто от злобы и ненависти. Ненависти ко всем и вся. Там собирались в основном калеки и убогие. Им тоже нужно было общение, а, временами, и подтверждение своей значимости, местами, даже, величия. Величия личного или причастности к великим событиям. Увешанные орденами, медалями на гимнастерках, френчах и кителях, в широченных галифе или морских «клещах», они, неспеша, собирались ближе к вечеру.
Доставали «своё», кто самогон, а кто и «казенку». Выпивали. И начинались «горячие» споры, да разговоры. О том «что» было, «что» могло бы быть, о том «что» получилось, и, как «такое» могло случится.
Уже, как правило, ближе к полуночи «Чайная» заполнялась людьми с зубами полными рундолевых «фикс», в фуражках восьмиклинках, так называемых «москвичках», с гнутыми небольшими козырьками и кургузых пиджаках с широченными, ватными, накладными плечами. С напуском брюк, почти шароваров, на хромовые сапоги. Часто из голенищ сапог, торчали рукоятки, по моде того времени, «финских» ножей.
Тогда же, появлялись и представительницы «слабого пола». Этой, уж, братией, управляли Нинка «Вадя», лишенная, вражеским снарядом, кисти левой руки и стопы левой ноги, при вытаскивании с поля боя, сына наркома первого правительства страны Советов. Нарком, уже старый человек, всё своё наследство переписал на спасительницу отпрыска. Нинка, после смерти старого главы семейства, чуть не надорвалась, избавляясь от этого бремени, угощая, всю местную братию. Но, именно благодаря этой истории, она стала уважаемым человеком среди определенного контингента и её слово, вплоть до исполнения «приговоров» как «законников», так и «сук», было законом. В подручных, у неё, была Алька «Дух». Совсем молодая девушка, мужской комплекции, служившая радисткой в разведывательно- диверсионной группе при штыбе 24 армии, на территории Юного фронта, и оглушенная, взрывом гранаты, в бою под Сталинградом, на Дагестанском направлении. Лишенная слуха, понимающая собеседника только через жестикуляцию, «на пальцах», она имела грубый басистый голос, перекрывающий, временами, гул заведения.
С приходом уголовной «шантрапы», включался патефон, который они приносили с собой, и раздавались звуки «Брызги шампанского», песни Вертинского и романсы Леонида Утёсова. Кто — то пытался танцевать. Дамы: «Вадя» и Аля «Дух», с «подружками», были востребованы и пользовались всеобщим успехом.
Пиво разливалось из деревянных бочек, с помощью ручных насосов — помп. Емкости ставились на «попа» по углам, раздельно. Слева для «фронтовиков», «бандер», ментов и прочих «сук», с права — для «честных» пацанов. Помещение постепенно заполнялось: табачным дымом, сивушной и прочей вонью. Один «самовар», у дверей, в стадии никто и никак, лакал всё, что предлагалось из кружек, второй — валялся уже на полу, в моче и блевотине.
Стоял гомон толпы.
Но, с появлением двух мордоворотов, несущих в корзине, «обрубка», увешенного орденами и медалями от плечевых швов до замасленных пол английского френча, включая накладные карманы, в фуражке военного моряка, все замолкали. Его знали, как «Адмирала» или, как «Колчака». Он был одним из первых капитанов конвоя, сопровождающих караваны «Ленд — Лиза» и нарвавшегося на торпеду немецкой подлодки. Но, все-таки он заставил её всплыть в надводное положение и принять бой «в открытую». Только, через несколько дней командира нашли на берегу норвежские пограничники. И, хотя кругом были немцы, они тайком передали моряка нашим передовым частям. Израненный, с начавшейся гангреной конечностей, невероятными усилиями духа, он практически воскрес. Сопровождающие, были его сыновьями — близнецами, Артем и Андрей. По натуре он был балагур. Его оптимизма хватало на двоих:
— Единственное, что у меня осталось функционировать, это мозгА, — говаривал он.
И, это было правдой. В карты, хоть в «шпанские», хоть во «фраерские», он играл как Бог.
«Шустряки» — постоянный контингент заведения, мигом сдвигали столы. Желающие, не взирая на «масти», собирались вокруг одного «банка». «Подгребали» даже «тузы» с территории Василенко, под руководством «Фили» и Ильи. Банк доходил до такого размера, что не умещался на одном столе. Но, все знали, что выигравший, в любом случае, получит «своё». Гарантией честных расчетов служили два амбала, сына «Адмирала» и Нинка «Вадя», временами, мелькающая за спинами игроков. Да и «духовитые», зная, что получат свои проценты с банкующих, сидели «тихо», за своими столами, обговаривая будущие дела и делишки, в левом углу, не трогали «джедельменов» скоротечной удачи и, по негласному уговору с «Адмиралом», «бдили», чтобы их не трогали и прочие «шерстяные».
Со временем, сложилась целая система карточных игр. Кто- то, за одну ночь, разорялся «до подштанников», кто — то неимоверно богател. Быстро организовалась шайка «вышибал, вытрясающих долги из влипших, под действием азарта, «в западло». Шайкой, как более грамотный, образованный и прошедший школу Колымы, руководил Феликс. Зная его злой и не уступчатый характер, желающих, просить отсрочки выплат долга было мало. Местная «гопота» попыталась, даже, приобщить его к воровскому сословию, и, даже, нашлись пара «законников», знавших его, по магаданским пересылкам. Но, на сходке, решили «обождать» годик, пока кандидат покажет себя. Кассиром, при нем, был, конечно же, Илья, которому, Феликс доверял полностью.
«Но, не долго музыка играла».
Через несколько лет, вернувшиеся с фронтов Великой и Беспощадной, блатари, при званиях и увешенные орденами с медалями, среди которых было немало уважаемых воров, поначалу рассчитывали на мир и понимание со стороны «законников», но воры не стали принимать «вояк» обратно. Поняв, что поскольку закон уже не изменить, «суки», в 1948 году на сходке в пересылочной тюрьме, в Ванинском порту, приняли свой закон, то есть «определил понятия» для тех, кто не принимал устаревшие понятия воров-консерваторов, и был объявлен «сукой». И, началась настоящая полномасштабная «сучья война», ножи и оружие собиралось по только по всей Колыме, но и по всему Союзу.
Когда толпа мрачных личностей шла по улицам, площадям и перронам, высматривая очередную жертву, слышался шёпот «воры», всё замолкало. Никто не хотел проблем. Так из тюремных и лагерных «разборок», «сучьи войны» выливались «на волю».
В «замаске» оказались и Феликс с Ильёй. Поскольку приняли, в своё время, государственную присягу и имели ордена «За оборону Москвы». Их авторитет пошатнулся.
Но, «оцеловав нож», и внедрив эту процедуру среди своей «братии», они восстановили порядок. Тех, кто не признавал «правильную» сторону, Нинка «Ведя», с помощью своей подружки Альки «Дух», отвозила на стройки, бросала под поставленные на попа металлические дверные блоки и «трюмила» отказников, сбросив на них эти стальные конструкции. «Правильных» воров становилось всё меньше и меньше.
С течением времени на основе «шоблы», которая сформировалась вокруг Фили, Ильи, Нинки «Веди» и Альки «Духа», сформировалось сообщество «беспредельщиков и отморозков», не признающих ни «зафуков» старых воров, ни понятия новых, «ссученных». Причиной отхождения от «чистого воровского хода» стало понимание, что произошёл масштабный раскол в обществе, даже среди «своих». Появились «польские воры», «фронтовики», «бандеры», «ломом опоясанные» и прочие. Пока одни бились на фронтах, другие грабили государственное добро и жирующих спекулянтов, бандитствовали среди гражданского населения. После войны, «барыги», уже не стеснялись открыто выкатывать своё нажитые «тяжким» трудом богатство на обозрение обществу и таким образом, становились лакомной добычей, хоть для законников, хоть для ссучившихся любителей легкой добычи. Право иметь свою долю от грабежа этих новохудоносоров и шел «раздрай» среди воровского сословия.
«Шалманы» и у Василенко, и в «Чайной», постепенно сходили на нет. Органы, за счет роста своего состава, из числа фронтовиков, набирали силу. А, поскольку, основная масса осведомителей были славяне, то именно они, славяне, через язык и культуру, стали «мясом» очередной чистки преступного мира, со стороны властей. Закрытые национальные группы и сообщества кавказских, среднеазиатских и еврейских воровских группировок остались в целости и сохранности. Истребили только русское сообщество. Через десяток лет остались сотые доли процентов от числа довоенных «воров» из словян. А, со временем, «Белый лебедь» и подобные заведения, завершили разгром традиций прошлого «воровского хода».
(Кто не верит, может посмотреть фамилии и «кликухи» «воров в законе» последней четверти прошедшего века)
ЗАБОТА ПАРТИИ РОДНОЙ
Но, «пришла беда, открывай ворота».
Озарила «мысля», «Ёську», что слишком уж много на улицах и вокзалах наших городов, убогих и изуродованных, на фронтах Великой и Беспощадной войны, калек, которые, своим видом отравляют счастливое существование человечества, строящего его коммунистическое будующее. Приказал, «Великий кормчий, всех собрать и поместить в «места, не столь отдаленные», но подальше. По принципу, «с глаз долой, из сердца вон».
К концу сороковых, дошёл указ и до уральской глубинки.
Однажды, солдаты внутренних войск окружили «Чайную», включая сапожную мастерскую Василенко, и, оперативники описали и арестовали всех присутствующих: как в мастерской, так и в «Чайной». Подтянули и проживающих в общежитии с гостиницей. Феликса и Илью «взяли» на базаре, где они, вечерком, уже делили выручку от подаяний «доброхотов». Утром отсеяли тех, кто был в здравии, а остальных, тех, кто без рук, без ног, загнали в теплушки, стоящие в тупике. В течение суток отсеялись ещё пару инвалидов, за которыми пришли кровные родственники. Отпустили Василенко, как имеющего постоянный источник дохода от своей кустарной мастерской и «Адмирала», за которого горой встали сыновья — близнецы и давшие подписку, что обеспечат ему уход и достойное проживание. Остальных, конвой, плотно стоявший вокруг состава, не пропускал. Всех переписали, забрали паспорта, солдатские книжки и наградные документы, у кого были, и, в ночь, эшелон двинулся в сторону Москвы.
Разговоры о «чистке городов» от убогих шли давно. Инвалиды войны, вырвавшиеся из облав, проводимых в обеих столицах, рассказывали ужасные вести об этих мероприятиях, проводимых органами, но, всё же не верилось, что власть, на это, была способна. Ведь они были бойцы, сейчас герои. А, их как скот, сгоняют в богадельни, с билетом в один конец.
В вагонах, рассчитанных на сорок человек, грузилось до шестидесяти. В некоторые теплушки загружались половина штатной численности пассажиров и до восьми лошадей. Конвой расположился в купейных номерах пассажирских вагонов. Феликс, сразу освоившийся среди растерянных инвалидов, пристроил Илью у печурки печки — буржуйки. Подкидывать и помешивать угли, для поддержания тепла в помещении. Тот, быстро приспособился, под эти путевые потребности. Поскольку паёк выдавался только один раз на всё время в пути, то сам Филя, методично обходил попутчиков и доказывал, что ему и Илье, паёк был необходим больше, чем его владельцу. Кто — то вникал в трудности их бытия, кто — то нет, но запасы росли.
На четвертый день загремели наружные запоры. Железнодорожный состав стоял на каменистом берегу громадного озера, на въезде в небольшой посёлок с трудновыговариваемым, похоже, финским названием. На все вопросы, конвойные устало отмахивались и мрачно бурчали:
— Ладога…, мать её…! Говорят, пойдем на Валаам!
К кромке распахнутых дверей, задом, были подогнаны грузовые машины. Дул противный северный ветер с мокрым снегом, пополам с дождем. Однорукие, безрукие, одноногие, безногие, слепые, глухие, стали перебираться в крытые брезентом кузова. На автомобилях, убогих, перевозили в порт и грузили в трюмы двух пришвартованных барж.
В раз, все не вместились, и автомобилям пришлось делать второй рейс.
К утру переброска личного состава завершилась. Не досчитались двоих человек. Но, ждать никого не стали. Послышались команды и буксиры, натужно пыхтя, потянули обе баржи к островам архипелага с полуразрушенными постройками старого монастыря.
Через сутки, измучанные «болтанкой», караван прибыл на основной остров. Быстро выгрузив на берег людей, лошадей, телеги и провиант, команды буксиров повернули обратно. Сказали, что подошёл очередной состав бедолаг.
Оставшиеся одни, без конвоя, прибывшие, самоорганизовались и, вскоре, колонной, потянулись в сторону монастыря. Перед воротами их встречали старожилы, врач с санитаркой и несколько человек, похоже, от администрации. Видно было, что особой радости, от их прибытия, никто не испытывал. Расселяясь по маленьким кельям с подслеповатыми оконцами. Далее, обычная рутина: перекличка или сверка наличия, медосмотр, завтрак и распределение по командам, в соответствии с типом возможной трудоспособности.
Илью определили в сапожную мастерскую, как человека знакомого с технологией подшивания подмёток, а Феликса, направили опять к лошадям, вывозить, с двумя помощниками, отходы на свалку.
Новый этап был доставлен только через три дня. Вновь прибывшие рассказывали, что предыдущие, второпях, забыли в одной из теплушек, одноногого, без рук, калеку и тот, не смог откатить дверь вагона, чтобы выбраться наружу. И, ещё, пока ждали второй рейс транспорта, кто-то повесил на придорожный куст корзинку с «самоваром». Оба они ночью замерзли. «Самовар», в добавок, обмочился и был, весь, в испражнениях. Конечно, они, надрываясь кричали, зовя о помощи, но конвойные их не слышали, отмечая, в теплых купе пассажирского вагона, благополучное завершение операции.
Илья целый день, понимая, что это конец пути и, заглушая боль, целыми днями колотил молотками, остервенело вырывал гвозди их сапог, ботинок и маломальских протезов.
Однажды, к нему, на ремонт, принесли протез, потрясающий своей красотой и функциональностью. Его принесла старшая нарядчица. Молодая красивая деваха, Спиридонович Нина Сергеевна. На фронте она была наводчицей артиллерийской батареи. В одном из боёв её оглушило взрывом и отбросило в болото. Только утром немцы, заметили пытающуюся выбраться на сушу девушку в гражданской одежде с ранцевой рацией за спиной типа «телефункен», вырубили её ноги изо льда болота и, посчитав за свою, отправили в тыловой госпиталь. Немецкие медики, опасаясь гангрены, ампутировали ступню левой ноги, правую ногу, до колена, и кисть левой руки. Затем, разобравшись с её войсковой принадлежностью, отправили в специальный концлагерь, где конструировались, изготавливались и испытывались протезы для немецких инвалидов. Задачей пленных было обнашивать, растаптывать жесткие изделия и выполнять прочие рекомендации специалистов. После освобождения она, прихватив пару протезов, добралась до своей деревни, но никого, там, не нашла и подалась в небольшой городок под Ленинградом, где её и достала «чистка». В колонии все, сразу, обращали внимание на красивую, статную девушку, в военной форме, грациозно, покачивая бедрами, вышагивающую по деревянным тротуарам. Не все замечали, под галифе, в первый момент, её протезы на ногах,, а отсутствие кисти на руке она ловко скрывала.
ЯЧЕЙКА СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА
Довольная качеством ремонта, она частенько заскакивала к Илье в мастерскую. Рассказывала последние новости: кто, где, с кем и прочее. Здесь, как — то раз вечерком она и познакомилась с Феликсом. Феликс увлёкся ей и используя свой дар красноречия, быстро нашёл с ней общий язык. Через месяц они расписались в администрации, как муж и жена. А, ещё через месяц, к Нине приехала родная сестра, Галя, с попутчиками из числа их деревенских соседей. Оказалось, что всю войну они жили в Коми и сейчас, вернувшись домой, пытаются возродить колхоз.
Оформив расписки на свою сестру и Феликса, они засобирались в обратный путь, но ту «на дыбы» стал Феликс, заявив, что без Ильи он никуда не поедет. Пришлось давать расписку и на него, что гарантируется уход и за ним. Побираться и попрошайничать, он, не будет.
Через недельку они стали обживаться на новом месте. Деревня была немаленькая, дворов на двести. Почти в каждый дом вернулись хозяева, в основном женщины.
Нину определили счетоводом, Феликса на конный двор. Илья оформил патент на кустарное производство и стал, опять, чинить обувь. Казалось, жизнь налаживается. На Илью, с интересом, стали заглядываться женщины, соседки. Ничего, что без ног, зато при деле, да и пенсию получает и при паспорте.
Но, всё хорошее когда-нибудь кончается.
Началось всё с письма Василенко. Направленного еще на почтовый ящик поселения, а потом уже переправленное в деревню, по новому месту жительства Ильи, в Белоруссию. Тот писал, что одолела гангрена. Ногу врачи уже «оттяпали» до предела, больше некуда. Возможно, воспаление «переберётся» на вторую. Если, что, писал он, то мастерскую, просил Илью, забрать себе. Кроме того, медали, документы и немного денег, тоже завещал товарищу. Мол, лежат они там, где они хранили трофейные ножницы и портновские «метры». Илья дважды пытался ответить другу, но письма возвращались, с отметкой, что адресат «выбыл».
Затем, в лесу, на мине, подорвалась и получила смертельное ранение Галя, ходившая с подружками за ягодами. Нина, переживая за сестру, пролежала несколько дней с температурой и родила мёртвого ребенка. После этого вообще уже не вставала с постели. Феликс, как мог ухаживал за ней. Не помогло. Однажды, он еще с улицы, возвращаясь с работы, услышал громкий смех Нины. Войдя в дом, он увидел, что она, сидя на кровати, в одной ночной рубашке, заливается звонким смехом и размахивая обрубками руки и ног, тараторит:
— Бог дал, Бог взял! Бог дал, Бог взял! Бог дал, Бог взял! — и умоляюще, наклонив голову, смотря прямо в глаза Феликсу, — правда ведь! Бог дал, Бог взял! Он ещё даст! Правда ведь!
И так, не умолкая, постоянно повторяла эти слова, как молитву. А, утром, деревня проснулась от подзабытых звуков разорвавшихся гранат, автоматных очередей и одиночных винтовочных выстрелов. Выбежавший из дома, в исподнем, Феликс, с ужасом увидел, что за перевёрнутыми санями в углу двора, лежит на земле, одетая в военную форму Нина и стреляет из немецкого карабина в сторону полуразрушенной бани, стоящей в огороде. Между выстрелами она выкрикивала команды:
— Выходите, сволочи! Выходите! Я, всё равно вас вижу! Не спрячетесь! — и снова стреляла.
Отстреляв обойму, она снаряжала ствол и открывала стрельбу по новой.
Оружия и боеприпасов, собранных в лесу, дома было немало и самого разнообразного. Все оно сейчас было разложено вокруг Нины и она, иногда не перезаряжая отстрелянный карабин, хватала, то «Парабеллум», то «Шмайсер». Выстрелы звучали один за другим, перемежаясь с командами выходить и сдаваться в плен.
Феликс, как был в нижнем белье, так и выскочил на улицу, где начали собираться соседи. Всем было ясно, что Нина «слетела с катушек», но, что, делать, никто не знал. Потом решили, надо обращаться в соседнюю воинскую часть. Куда и отправили председателя колхоза, на лошади. Через несколько часов, в деревню, прибыла машина солдат, отделение разведроты. Быстро окружили дом, разобрали забор прикрывающий огневую точку сзади и скрутили стрелявшую. А, она, особо и не сопротивлялась. Положили её на носилки, привязали вожжами, загрузили на машину и увезли. Через несколько дней Феликсу вернули тело жены. Говорили, что сердечко не выдержало. Сгорело.
ДОМОЙ. НА РОДИНУ
Похоронив Нину и чувствуя свою какую — то вину перед её родственниками и соседями, Феликс засобирался домой. В кузнице соорудил новую тележку Илье, на подшипниках и они двинулись в сторону ближайшей железнодорожной станции. В Москве, постоянно прячась от людей в форме, хоть милицейской, хоть железнодорожной, сделали пересадку, на поезд в сторону Урала. Люди, отвыкшие от попрошаек — инвалидов, охотно помогали с выходом на перрон и посадкой в вагон, делились едой и одеждой, дело было к зиме.
Поезд проходил мимо небольшого городка, рядом с селом Ильи, не останавливаясь. Он, упершись лбом в вагонное стекло, с тоской, смотрел на пролетавшие мимо, знакомые места.
Прибыв домой, Феликс, отодрал доски, закрывающие окна. Потом, с Ильей, прошли до мастерской Василенко. Она была полу сожжена, но медали, инструмент и немного денег, еще тех, старых, до 47 года, в «заначке», были целы. Подлатав, на скорую руку, постройку, они организовали сапожную мастерскую, оформили патент и перевели, по новому адресу, пенсию. Органы особо не напрягались, по поводу их появления в городке, поскольку оба были с паспортами и при деле. Да, и, молодёжь их не знала, только, по слухам. На месте пивнушки был уже приличный ресторан. Местная «шпана» старалась обходить вокзальную площадь стороной. Бал на самом вокзале правили заезжие «гастролёры». Да и те долго, там, не задерживались.
ВАРЬКИН БОЙ
Часть вторая
По бескрайней, до горизонта, степи, заросшей травой, идет несколько человек. Студенты возвращаются в свой городок на краю села. Главный, по виду, командир отряда, с важным видом разногольствует, что студенческая летняя, преддипломная, практика прошла успешно. Собранные растения, грунты и вода в колбах, несомненно послужат науке растениеводства и станут основами дипломных работ будущих корифеев науки. Студенты, которые и несли в руках эти собранные растения, срезы грунтов и воду в колбах с довольным видом, громко поддерживали товарища. Варя с пачкой журналов энергично спорит о чем-то с седовласым, с бородкой клинышком, мужчиной. Спор продолжается и за столом, в городке, под навесом во главе с прибитым к столбу портретом Сталина и печкой, сложенной из больших, природных, камней. Наконец, Варя захлопывает тетрадь и облегченно произносит, откинувшись на спинку скамейки:
— Всё, последние штрихи и домой…. Материала более, чем достаточно! За год не переработать. А, время…, поджимает. Пора собирать конференцию.
Переполненный красный уголок института с портретами корифеев науки, с портретами Ленина, Сталина, Карла Маркса, и Фридриха Энгельса. На сцене щиты, украшенные снопами пшеницы и призывами к первопроходцам целины, листы ватмана с графиками и таблицами.
Зал заполнен людьми всех возрастов. Взрослые мужчины, в основном, с усами и аккуратными бородками, по моде тех лет, «клинышком». Женщины — в строгих костюмах, в прическах начала пятидесятых годов. На трибуне выступает Варя. Говорит несколько слов и, в качестве доказательства, показывает, указкой, на данные таблиц или графиков. В зале то тишина, то гул, то скрип кресел, то чей-то кашель.
Через несколько дней, Феликс, принес на ужин селедку, завернутую в центральную газету. В газете была большая статья с отчетом о всесоюзной конференции, в виде перепечатки из местных изданий. Илья, старательно разгладил газету и пристально, весь вечер, разглядывал фотографию ораторши на фоне вождей пролетариата. Феликс, понимая товарища, не отвлекал его от воспоминаний и переживаний.
ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ВОКЗАЛ
На железнодорожных путях стоят несколько грузовых эшелонов.
Грузовые составы непрерывно двигаются, лязгают буфера вагонов, дают гудки маневровые паровозы. На высокой платформе уныло стоит толпа отъезжающих и провожающих. На фоне неразборчивого бормотания диспетчеров сортировочной станции, доносившегося из дряхлых репродукторов, пронзительно звучит песня, исполняемая ДЕВОЧКОЙ, лет двенадцати, без обеих рук, с длинной косой рыжих волос, перекинутой на грудь. Ей аккомпанируют двое мальчиков, такого же возраста, на старенькой гармошке и балалайке.
Девочка надрывно поёт
Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа…
Киев бомбили…, нам объявили…
Что началася война…,
Выходящие из вокзала люди, охая и качая, с сожалением, головами, стараясь не глядеть на девочку, кидают деньги в кожух от гармошки
Девочка (продолжает):
— Папка воюет на фронте,
Мамка еб… тся в тылу…,
Папка приедет…,
К мамке заедет…,
Я ему всё расскажу….
К высокой платформе, заполненной людьми, подходит поезд. На паровозе, перед котлом, натянут транспарант с призывами о выполнении решений 20 съезда партии. Первый вагон поезда пассажирский, остальные вагоны — около тридцати теплушек.
Первый вагон украшен надписями: сверху — «СОВХОЗ «РОДИНА», по окнами — «ВСЕ НА ЦЕЛИНУ». Остальные вагоны увешаны транспарантами и надписями с призывами и лозунгами об освоении целинных и залежных земель, о 20 съезде партии, о комсомоле. На крышах вагонов сидят несколько десятков человек с мешками и котомками. Двери теплушек открыты и видны столпившиеся, с любопытством оглядывающие вокзал, толпу на перроне, замершую в ожидании подхода поезда, пассажиры.
Поезд останавливается.
Толпа на перроне, ранее неподвижно стоящая в напряжении: мужики с котомками, с брезентовыми солдатскими мешками с притороченными к ним помятыми закопченными котелками, свертками, неизвестно с чем; женщины с маленькими детьми и сумками, стянутыми тряпицами и перекинутыми через плечо, подростки, одетые в не по росту великоватую одежду, сразу приходит в движение, как будто все ждали именно этот поезд.
Мгновенно возникает шум, гвалт, споры.
Несколько человек подымаются на крышу вагонов. Сидящие ранее, там, вскакивают, что-то выясняют, размахивая руками, у вновь залезших. Кто-то, в основном женщины с детьми, просится, чтобы их взяли в вагон. Кто-то, о чем-то договаривается и, воровато оглядываясь, на стоящего у входа в вокзал милиционера, передает, доставая из-за пазухи, пассажирам, то бутылку заполненной мутной жидкостью, то разную обувь и отрезы ткани, то игральные карты или скабрезные картинки.
Эта суета не касается только первого вагона, двери которого остаются закрытыми, да паровоза с машинистом, равнодушно глядящего на привычную для него картину.
КОРИДОР КУПЕЙНОГО ВАГОНА
У окна стоит красивая молодая женщина и девушка лет семнадцати — восемнадцати. Обе в белых блузках, спортивных широких сатиновых шароварах и кедах. Это Варя и её ДОЧЬ. Обе с любопытством смотрит на бурную привокзальную жизнь.
ПЕРРОН
На перрон, напротив паровоза, взбирается, придерживаясь за торчащую из бетона арматуру, БЕЗНОГИЙ инвалид на тележке с колесиками из подшипников и металлическими палочками, привязанными к запястьям. Его грудь увешана орденами и, звенящими, медалями.
Безногий, взобравшись на платформу, подъезжает и устало прислоняется к стене будки с надписью «Кипяток», достает обрывок газеты, махорку, сворачивает самокрутку и прикуривает от большой зажигалки в виде снаряда. Затянувшись, мрачно смотрит на паровоз и приветствует, взмахом руки, машиниста.
Машинист машет Безногому, в ответ.
Паровоз дает гудок. Толпа убыстряет свои движения. Голоса становятся всё громче. Паровоз, выпустив клубы пара, медленно трогается с места.
Варя делает движение, чтобы зайти в купе, вслед уже вошедшей дочери, бросает последний взгляд в окно и застывает в оцепенении.
Через окно, она видит на перроне сидящего, прислонившегося спиной к какой-то кирпичной стенке, своего Ивана, который равнодушно глядит, покуривая самокрутку, по — детски ясными, голубыми, глазами и на поезд, и на её вагон, и на надписи на вагоне, и на неё в окне вагона.
Очнувшись, Варя охает, выбегает в тамбур, невидяще шарит по стене вагона, нащупывает и срывает стоп — кран. Слышен визг тормозов, поезд останавливается. Варя лихорадочно открывает дверь тамбура и выпрыгивает из вагона. Следом, обращаясь с вопросительными возгласами к матери, выпрыгивает её дочь.
На перроне суетится народ.
Поезд останавливается, пассажиры теплушек и толпящиеся на перроне с любопытством смотрят на происходящее.
По перрону, быстро отталкиваясь металлическими палочками от бетона, явно пытается уехать безногий инвалид, пристегнутый ремнями к тележке с маленькими колесиками, сделанными из подшипников.
Следом, видя перед собой, сквозь слезы, только размытую картинку, встряхивая согнутыми руками со сжатыми кулаками, бежит Варя:
— Стой…! Стой…! Ваня…! стой…! Ваня…! Ваня…! Ваня…!Это же я, Варька…! Стой…! Безногий, иногда, через плечо, поглядывает на бегущую за ним Варю и только лихорадочно убыстряет свои движения. Варя, догоняет, хватает за плечо, останавливает и встаёт, преграждая путь, перед ним.
— Ваня…! Это же я, Варька…! Ты, что…?, стучит кулачками в грудь, Это же я…!
Вокруг быстро собирается толпа любопытствующих зевак. Среди них дочь, смотрящая на мать сквозь слезы.
Варя, широко открытыми глазами смотрит на инвалида, пытается что-то ещё сказать, но не находит нужных слов. Пытается еще раз, но вновь замолкает… и машет рукой.
Варя видит, под лохматыми, давно немытыми, когда-то белокурыми, волосами, огрубевшее лицо её Ивана, заросшее многодневной щетиной, с рассеченной бровью, синяком под глазом и разбитой губой. Голубые глаза его смотрят на Варю, пронзительно, в упор, морозными звездочками. Она встряхивает головой, пытаясь избавиться от этого видения. Грубый, хриплый голос инвалида возвращает её к реальности:
— Что Вам надо…, женщина…?! Не трогайте инвалида, героя войны…! Что вам надо…? Кто Вы такая…, женщина,…?!
Варя, шепотом, не отводя глаз от безногого, с трудом произносит:
— Я… Варька…
Безногий, с раздражением в голосе, ворчит:
— Я не знаю вас…! Женщина…!
Через толпу к ним протискивается еще один инвалид, с культей вместо правой руки. Инвалид одет в тельняшку, пиджак, в широкие, шевиотовые, брюки, заправленные в хромовые, начищенные до блеска, собранные в гармошку, сапоги. Из левого сапога чуть торчит кончик рукоятки ножа:
— Женщина…! Что вы пристаете к инвалиду, он же сказал вам, что не знает Вас…! Граждане, разрешите пройти, герою войны…! Посторонитесь…! Расступись народ…!
Инвалид подхватывает веревку, привязанную к тележке. Толпа расступается, и он тянет за веревку тележку, с безногим товарищем, в конец перрона, к выходу.
Безногий сидит на тележке, безвольно опустив голову. Держась руками за тележку. Металлические палочки, привязанные к запястьям, тащатся следом, гремя по неровностям бетонного покрытия перрона.
Варя, кусая кулак, смотрит, наклонив голову, глазами полными слез, им вслед. Толпа расходится. К Варе подходит дочь, при обнимает её за плечи, поглаживает, пытается успокоить. Обе смотрит вслед инвалидам.
— Мама! Кто это?
Мать, сглатывая судорожные спазмы дыхания:
— Да, так…, никто. Я, наверное, ошиблась.…! Кажется?!
Раздается шум сбрасываемого пара и призывной гудок паровоза. Состав медленно трогается и набирает ход.