Мэри Антин - Земля обетованная - Глава IX. Земля обетованная

Юнион Плейс (Бостон) - новый дом Мэри Антин

Пронзительная история еврейки, эмигрировавшей из России в Америку. В этой главе Мэри Антин описывает начало новой жизни в Америке. Для неё это было началом с чистого листа, ей даже дали новое американское имя. По сравнению с жизнью в Черте оседлости, Америка предлагала новые возможности и налагала значительно меньше ограничений.

Глава IX. Земля Обетованная

После столь удачной переправы через океан, пере­движение по terra firma не должно было составить для меня никакого труда, в конце концов, эта среда для меня более привычна. Тем не менее, трудности возникли именно здесь. Я ни секунды не сомневалась, прежде чем сде­лать свои первые шаги по американской земле. Сомневаться не было времени. Самый невежественный иммигрант, сойдя с корабля, продолжает здороваться и отвечать на приветствия, есть, спать и вставать согласно обычаям своей собственной страны, при этом его исправляют, наставляют или смеются над ним, будь то друзья, которым он небезразличен, или незнакомцы, которым до него нет никакого дела, и таким обра­зом он приобретает опыт жизни в Америке. Это спонтанный и всесторонний процесс, как и воспитание ребенка в кругу семьи. И хотя даже самая глупая няня способна внести свою лепту в достижение результата, никто не ожидает, что кто-то из членов семьи станет анализировать этот процесс, и менее всего этого ждут от очаровательного ребёнка. Мудрая, одино­кая, незамужняя тётушка или любой иной свидетель, столь же отстранённый и понимающий тонкости психологии, способен проследить мириады усилий, с помощью которых маленькому Джонни или Нелли удаётся крепко ухватиться за разрознен­ные части огромной игрушки — жизни.

Я не была таким уж ребёнком, когда в мае около пятнад­цати лет назад я сошла на берег и оказалась в славных аме­риканских яслях. Я уже давно научилась применять свои та­ланты, накопила некоторый практический и эмоциональный опыт, и даже научилась отчитываться о нём. Тем не менее, мои представления о жизни были весьма ограниченными, а мои наблюдения и аналогии — поверхностными. Я была слиш­ком увлечена, чтобы анализировать те силы, которые мной управляли. Свой Полоцк я знала задолго до того, как начала судить о нём и экспериментировать с ним. Америка была оше­ломляющей странной, невообразимо сложной, восхитительно неизведанной. Я стремглав бросилась на свободу из тюрьмы своей провинциальности и с жадностью разглядывала изумительную вселенную, что меня окружала. Я спрашивала: «Что это у нас тут?», вместо «Что это означает?». Этот вопрос при­шел гораздо позже. Когда я сейчас становлюсь ретроспективно интроспективной, я попадаю в затруднительное положение многоножки из детского стишка, которая шла себе спокойно до тех пор, пока её не спросили, в каком порядке она перестав­ляет ноги, и это настолько сбило её с толку, что она не смогла сделать и шагу. Я знаю, что меня несли тысячи ног, я летала на крыльях, парила на ветру и неслась на американских ма­шинах, я прыгала и бежала, карабкалась и ползла, но сказать, в какой последовательности я делала шаги, для меня затрудни­тельно. Множество одиноких тётушек были свидетелями мое­го второго детства, в обличии инспекторов иммиграционной службы, школьных учителей, сотрудников, занимающихся во­просами обустройства приезжих, и множества других беспри­страстных и критически настроенных наблюдателей. Я вполне могу заимствовать их статистику, чтобы восполнить пробелы в воспоминаниях, но моё внутреннее чувство гармонии не по­зволяет мне этого сделать. Как известно, индивид — существо неведомое статисту, а я как раз взяла на себя обязательство из­ложить личное мнение обо всём. Поэтому я должна распутать, насколько смогу, клубок событий, как внешних, так и внутренних, которые произошли в первые ошеломляющие годы моей жизни в Америке.

За три года испытательного срока мой отец несколько раз терпел неудачу в бизнесе. Его история того периода — это исто­рия тысяч людей, приехавших в Америку, как и он, с пустыми карманами и руками, которые не умели обращаться с инстру­ментами, и чей ум столетиями угнетался на родине. Десятки та­ких людей проходят перед вашими глазами каждый день, мой американский друг, они слишком поглощены своими чест­ными делами, чтобы заметить подозрительные взгляды, кото­рые вы на них бросаете, отвращение, с которым вы избегаете контакта с ними. Вы видите, как они ходят от двери к двери с корзиной катушек и пуговиц, или склоняются над шипящи­ми утюгами в подвальной швейной мастерской, или роются в вашем мусоре, или толкают тележку от бордюра к бордюру по приказу крепкого полицейского. «Еврей-торговец», — отма­хиваетесь вы, изгоняя его как со свей территории, так и из сво­их и мыслей, вы никогда не задумываетесь о том, что в жалкой трагедии его жизни содержится мораль, которая может касать­ся и вас. Что, если существо с грязной бородой носит в нагруд­ном кармане документы о гражданстве? Что, если сидящий, скрестив ноги, портной оплачивает обучение в колледже маль­чика, который в один прекрасный день изменит Конституцию вашего государства? Что если дочери тряпичника спешат пере­сечь океан, чтобы учить ваших детей в государственных шко­лах? Каждый раз, проходя мимо грязного иностранца на ули­це, задумайтесь о том, что он родился за тысячи лет до того, как появился на свет старейший коренной американец; и, возмож­но, ему будет что вам сказать, когда вы найдёте с ним общий язык. Помните, что сама его физиогномика — это шифр, ключ к которому вам следует искать с большим усердием.

К тому времени, как мы присоединились к моему отцу, он уже прошёл немало путей, пытаясь добраться до заветной цитадели удачи. Один из них, доселе неизведанный, он предло­жил опробовать сейчас, вооруженный новым мужеством и под­держкой своей семьи. В партнерстве с маленьким энергичным человеком, за плечами которого был опыт жизни в Англии, он решил открыть закусочную на пляже Кресент-Бич. Но пока он завершал работу на пляже, мы оставались в городе и поль­зовались образовательными преимуществами густонаселен­ного района, а именно Уолл-стрит в западной части Бостона.

Любой, кто знаком с Бостоном, знает, что западная и се­верная части города — неблагополучные. Это многоквартирные районы, или, как сейчас говорят, трущобы Бостона. Тот, кто имеет представление о трущобах любого американского мега­полиса, знает, что это кварталы, где собираются бедные имми­гранты, которые в массе своей представляют собой неопрятных, грязных, занимающихся тяжёлой работой и нечестолюбивых иностранцев; они вызывают жалость у социальных миссионе­ров и отчаяние советов по вопросам здравоохранения, они — надежда районных политиков и краеугольный камень амери­канской демократии. Хорошо осведомленный житель столицы знает, что трущобы — это своеобразная камера предваритель­ного заключения для бедных иностранцев, где они живут на испытательном сроке до тех пор, пока не смогут предъявить свидетельство о гражданстве.

Он может знать всё это и при этом не догадываться, как Уолл-стрит в западной части города воспринимает маленький иммигрант из Полоцка. Что бы сказал искушённый турист о Юнион Плейс, вдали от Уолл-стрит, где меня ждал мой но­вый дом? Он бы сказал, что это коробчонка, а не улочка. Два ряда трехэтажных многоквартирных домов — это её боковые стенки, узкая полоска неба — её крышка, заваленный мусором тротуар — её дно, а небольшое отверстие в ней — выход.

Но я увидела совсем иную картину, когда впервые при­ехала на улицу Юнион Плейс. Я увидела два внушительных ряда кирпичных зданий, которые были выше, чем любое жи­лище, где я когда-либо жила. Даже мостовая была вымощена кирпичом, и я шла по нему, вместо того чтобы идти по доскам или голой земле. Многие окна были дружелюбно открыты, и в них виднелись непокрытые головы женщин и детей. Мне казалось, что жители проявляли к нам интерес, что было очень по-соседски. Я подняла глаза к самому верхнему ряду окон, и меня ослепила майская голубизна американского неба!

В наши дни изобилия в России мы привыкли к обстав­ленным мягкой мебелью комнатам, белью с вышивкой, сере­бряным ложкам и подсвечникам, золотым кубкам, кухонным полкам, сияющим медью и латунью. У нас были перины почти до потолка и гардеробы, сумрачные недра которых были пол­ны бархата, шёлка и тонкой шерсти. В трёх маленьких комна­тах на втором этаже, куда нас привёл отец, было только самое необходимое — кровати с тонкими матрасами, несколько дере­вянных стульев, один или два стола, загадочная железная кон­струкция, которая оказалась плитой, пара керосиновых ламп без украшений, скудный набор кухонных принадлежностей и посуды. И всё же мы были в восторге от нашего нового дома и мебели. И не только потому, что мы только что пережили семь голодных лет, готовили еду в глиняной посуде, ели чёр­ный хлеб по праздникам и носили одежду из хлопка, но глав­ным образом потому, что эти деревянные стулья и жестяные кастрюли были американскими стульями и кастрюлями, и они сияли великолепием в наших глазах. Если чего-то и не хватало для уюта или украшения интерьера, то мы ожидали, что вскоре это исправим — по крайней мере, мы, дети, так думали. Пожа­луй, только моя мама, из всех нас, вновь прибывших, оценив убогость маленькой квартиры, поняла, что пока не может осво­бодиться от бремени бедности.

Наше приобщение к американской жизни началось с пер­вого шага на новой земле. Мой отец находил повод напутство­вать или исправлять нас даже по дороге с пирса на Уолл-стрит, пока мы ехали в переполненном трясущемся экипаже. Он велел нам не высовываться из окон, не показывать пальцем, и объяснил слово «салага». Мы не хотели быть «салагами» и неукоснительно выполняли указания отца. Не знаю, как только моим родителям удалось обсудить всё, что произошло с нами в Полоцке за последние три года, поскольку нам, детям, терпения на это не хватало, рассказ моей матери постоянно прерывался не имеющими отношения к делу вопросами, воз­гласами и объяснениями.

Первый обед оказался наглядным примером большого разнообразия. Мой отец принёс несколько видов еды, которая не требовала приготовления, и её можно было есть прямо из ма­леньких консервных банок, которые все были покрыты надпися­ми и рисунками. Он пытался познакомить нас с причудливым, скользким фруктом, который он назвал «бананом», но вынуж­ден был отказаться от этой идеи на время. После еды ему повез­ло больше, когда он показал нам любопытный предмет мебели на загнутых полозьях под названием «кресло-качалка». Нас было пятеро вновь прибывших, и мы нашли пять различных способов стать частью вечного двигателя Америки, и столь­ко же способов выбраться из него. Тот, кто с самого рождения пользовался креслом-качалкой, не может себе представить, как нелепо могут выглядеть люди, которые пытаются воспользо­ваться им в первый раз. Мы безудержно хохотали над нашими всевозможными экспериментами с новинкой, которая стала отличным способом выпустить пар после необычайно волни­тельного дня.

В нашей квартире мы и не думали о том, чтобы хранить уголь в ванной. Потому что не было никакой ванны. Так что вечером первого дня отец повёл нас в общественные бани. И пока мы шествовали в маленькой процессии, я наслаждалась уличным освещением. Так много ламп, и мой отец сказал, что все они горят до утра, и людям не нужно брать с собой фонари. Значит в Америке действительно всё бесплатно, как мы и слы­шали в России. Свет был бесплатным — на улицах было свет­ло, как в синагоге в праздничный день. Музыка была бесплат­ной — мы в немом восторге слушали серенаду, которую нам исполнил духовой оркестр, состоящий из множества музыкан­тов, вскоре после того, как мы обосновались на Юнион Плейс.

Образование было бесплатным. Именно о нём мой отец неоднократно писал, как о главной надежде для нас, детей, как о сущности американских возможностей, сокровище, которое не сможет отнять ни вор, ни несчастье, ни бедность. Образова­ние — это единственное, что он мог обещать нам, когда посы­лал за нами, даже с большей уверенностью, чем хлеб или кров. На второй день я была на седьмом небе от осознания того, что означает эта свобода образования. К нам подошла маленькая девочка, которая жила на другой стороне улицы, и предложи­ла проводить нас в школу. Моего отца не было, но мы пятеро уже выучили к тому времени несколько слов по-английски. Мы знали слово «школа». Мы поняли. Эта девочка, которая никогда не видела нас до вчерашнего дня, которая не могла произнести наши имена, которая была одета ненамного луч­ше нас, смогла предложить нам свободу обучения в школах Бостона! Никаких заявлений, никаких вопросов, никаких экза­менов, постановлений, исключений, никаких махинаций, ни­каких сборов. Двери были открыты для каждого из нас. Даже самый маленький ребенок мог указать нам путь туда.

Этот инцидент произвел на меня большее впечатление, чем всё, что я слышала прежде о свободе образования в Амери­ке. Это было конкретным доказательством, почти само по себе. Такое нужно испытать, чтобы понять.

Как же мы были разочарованы, когда отец сказал, что нам не следует сразу же начинать учёбу в школе. Учебный год почти закончился, пояснил он, к тому же мы должны были пе­реехать на Кресент-Бич через неделю или около того. Придётся ждать открытия школ в сентябре. Какая потеря драгоценного времени с мая по сентябрь!

Не то, чтобы время было действительно потеряно. Даже пока мы находились на Юнион Плэйс, мы получили мно­го уроков и опыта. Мы должны были сходить за покупками и одеться с головы до ног в американскую одежду; познать тай­ны железной плиты, стиральной доски и переговорной труб­ки; научиться торговаться с разносчиком фруктов через окно и не бояться полицейского; и, прежде всего, мы должны были выучить английский язык.

Добрые люди, которые помогали нам в этих важных де­лах, занимают особое место в галерее моих друзей. И хотя с тех пор я их больше не видела, я всегда вспоминаю о них с бла­годарностью. При перечислении длинного списка моих аме­риканских учителей, следует начать с тех, кто приходил к нам на Уолл-стрит и давал нам первые уроки. Для моей матери, которая совершенно не понимала, как пользоваться кухонной плитой, женщина, которая показала ей, как развести огонь, была ангелом-избавителем. Для нас, детей, феей-крёстной ста­ла та женщина, которая привела нас в чудесную страну под на­званием «аптаун», где в ослепительно красивом дворце под названием «универмаг», мы обменяли наши ненавистные самодельные европейские костюмы, по которым в нас узнава­ли «салаг», на настоящую американскую одежду машинного производства, теперь мы выглядели более достойно в глазах друг друга.

Вместе с нашей жалкой иммигрантской одеждой мы из­бавились и от непроизносимых еврейских имён. Наши друзья, чей опыт жизни в Америке был богаче на несколько лет, устро­или совещание и совместными усилиями придумали для всех нас американские имена. Если наши реальные имена не имели благозвучных американских аналогов, они безжалостно отбра­сывали их, и хорошо, если сохранялись хотя бы инициалы. Мою мать, в наказание за то, что её имя было нелегко перевести, на­рекли недостойным прозвищем Энни. Фетчке, Иосиф и Дебора стали Фридой, Джозефом и Дорой, соответственно. А меня не­счастную вообще обманули. Имя, которое они дали мне, отнюдь не было новым. Мое полное еврейское имя — Марьяше, если ко­ротко — Машке, если на русский манер — Марья, мои друзья ска­зали, что оно будет хорошо звучать по-английски, как Мэри, что меня весьма разочаровало, ведь я хотела иметь такое же странно звучащее американское имя, как у остальных.

Но я забываю, что у меня всё же было утешение в во­просе выбора имён — использование моей фамилии, о чём до сих пор не было случая упомянуть. По прибытии я обнару­жила, что к моему отцу всегда обращаются «мистер Антин», а не только по официальным поводам, как в Полоцке. И поэ­тому я была «Мэри Антин», и я чувствовала свою важность, отзываясь на столь достойное обращение. Это было очень по-американски, что даже простые люди использовали свои фами­лии в повседневной жизни.

Мы всей семьёй так прилежно следовали инструкциям, так легко адаптировались и ловко скрывали свои недостат­ки, что, когда мы отправились на Кресент-Бич, следуя за не­большой повозкой с нашим личным имуществом, у моего отца почти не было поводов делать нам замечания по дороге, и я уверена, что ему не было за нас стыдно. Настолько сильно мы успели американизироваться всего за две недели с момен­та высадки с корабля. Кресент-Бич — название, которое напеча­тано очень мелким шрифтом на картах окрестностей Бостона, но эта длинная прибрежная полоса от Уинтропа до Линна ста­ла историческим местом в анналах моей семьи. В настоящее время это место является популярным курортом для отдыхаю­щих, и известно как Ревир-Бич. Однако, когда туда приехали воссоединившиеся Антины, там не было ни бульваров, ни ро­скошных бань, ни гостиниц, ни кричащих развлекательных площадок, ни освещения, ни шоуменов, ни безвкусно одетой толпы. Был только чистый, сверкающий на солнце песок, лет­нее море и летнее небо. Во время прилива Атлантика с разве­вающейся гривой из водорослей врывалась на берег, во время отлива она уносилась прочь, рыча и скрежеща гранитными зубами. Между приливами младенец мог спокойно играть на пляже камешками и ракушками и копаться в песке, пока не уснёт. Весь день светило солнце, на смену ему приходила луна, а ночь украшала небо россыпью звёзд.

Я жила, училась и играла, подчиняясь этому гранди­озному приморскому распорядку дня. Несколько человек приехали вместе со мной, о чём я уже поставила вас в извест­ность, но главное — на самом берегу океана оказалась я, кото­рая всю жизнь прожила в глубине страны и верила, что все великие воды мира раскинулись предо мной в Двине. Мое представление о мире людей значительно изменилось за вре­мя долгого путешествия; мое представление о Земле расши­рялось с каждым новым днём, проведённым у океана; мое представление о мире за пределами Земли зародилось и стало расти, когда я получила возможность подолгу любоваться бес­конечным небосводом.

Не то, чтобы у меня было хоть малейшее представле­ние о концепции множественности миров. Я не брала уроков по космогонии, на меня не снизошло внезапное откровение об истинном положении Земли во Вселенной. Для меня, как и для моих предков, солнце садилось и вставало, и я совсем не ощущала, что земля мчится сквозь пространство. Но я ле­жала, растянувшись на солнышке, и смотрела на море до тех пор, пока мне не начинало казаться, что я физически раство­ряюсь в окружающем меня мире, пока я не чувствовала, что моя рука — одно целое с тёплым песком, в котором она зарыта. Или я на корточках сидела на пляже в полнолуние, размышляя и удивляясь, между небом и морем во всём их великолепии. Или я выбегала навстречу надвигающемуся шторму, ветер дул мне в лицо, по телу бежали мурашки, благоговейный восторг наполнял меня до самых кончиков моих окутанных туманом кудрявых волос, отброшенных назад, и я стояла, вцепившись в какой-нибудь кол или перевернутую лодку, потрясенная рёв­ом и грохотом волн. Стоя так, я воображала, что мне угрожает опасность, и испытывала упоительный страх, я держалась обе­ими руками и мотала головой, ликуя в окружающем меня буй­стве стихии, я готова была смеяться и плакать одновременно. В самые спокойные дни я просто сидела спиной к морю, не гля­дя на него вовсе, и слушала шелест набегающих на песок волн, не думая ни о чём, и дышала в такт мерному дыханию моря.

Влияние на меня моря, неба и переменчивой погоды было столь велико, что у меня неизбежно возникали сны, ал­люзии и фантазии. Возможно, причина была в том, что мир, который я знала, не был достаточно велик, чтобы вместить всё, что я видела и чувствовала; мысли, проносившиеся в моей го­лове, были не понятны мне даже наполовину, они не имели отношения к мыслям, которые я могла выразить, потому что касались того, что я пока не знала, как назвать. У каждого ра­стущего ребёнка с богатым воображением случаются озарения, особенно если он сильно сблизился с каким-то одним элемен­том природы. В случае со мной это тоже было время роста, сво­бодное лето на берегу моря, и я росла всё быстрее, оттого что раньше мне было так тесно. Мой разум не так давно получил бесценный опыт переезда в другую страну, и я острее обычного воспринимала впечатления, которые являются семенами идей.

Не подумайте, что я проводила всё своё время, или даже основную его часть, во вдохновенном уединении. Куда большая часть моего дня была посвящена играм — искренним, энергич­ным, шумным играм, привычным для американских детей. В Полоцке меня уже начали считать слишком взрослой для игр, за исключением карточных игр или организованного веселья. Здесь я оказалась среди детей, которые ещё играли, и охотно вернулась в детство. Товарищей по играм у меня было много. У энергичного маленького партнера моего отца была малень­кая жена и большая семья. Они жили в небольшом коттедже по-соседству, и для меня до сих пор загадка, как эта лачуга вы­держала бурное присутствие их выводка. Юное поколение Уи­лнеров являло собой богатый ассортимент мальчиков, девочек и близнецов, любого возраста, роста, характера и пола. Они сно­вали туда-сюда весь день напролёт, вытаптывая дверной порог и стирая землю в порошок. Они свешивались из окон, как обе­зьяны, ползали по крыше, как мухи, и словно птицы вспархи­вали с деревьев. Даже такой маленький человек, как я, никуда не мог пойти, не будучи сбитым с ног Уилнером, и я никогда не могла сказать, кем именно из Уилнеров, потому что никто из них никогда не стоял на месте достаточно долго, чтобы его можно было опознать, а также потому, что у них, как я подо­зревала, была привычка обмениваться бросающимися в глаза предметами одежды, что очень сбивало с толку. Вы могли пред­положить, что маленькая мать, должно быть, чувствовала себя совершенно растерянной и ошарашенной в этой толпе сорван­цов, но вы ошибаетесь. Миссис Уилнер была исключительно величественной маленькой личностью. Она управляла своим потомством с предельным хладнокровием и строгостью. Даже самого старшего сына она прижимала к ногтю, а то и прикла­дывала к нему руку. И если на улице они наслаждались полной свободой, то дома юные Уилнеры жили по часам. В пять часов вечера семь дней в неделю детей партнера моего отца можно было увидеть сидящими в ряд по обе стороны обеденного сто­ла. По этому случаю их даже можно было различить, поскольку все они были умыты. Тогда и было самое время их пересчи­тать: за столом было двенадцать маленьких Уилнеров.

Мне как-то удалось сохранить свою индивидуальность в этой толпе, и хотя я была под впечатлением от их числен­ности, я даже осмелилась выбрать себе друзей из числа Уи­лнеров. Особенно мне нравились один или два младших мальчика, с которыми мы играли в прятки или резвились на пляже. Мы плескались, как утки, практически не вылезая из воды. Однажды мы с одним из мальчиков отправились гу­лять по отмели, чтобы проверить, кто из нас осмелится зайти дальше. Был отлив, и вода не доходила нам даже до колен, когда мы стали оглядываться назад, чтобы посмотреть, вид­ны ли ещё знакомые предметы. Мне казалось, что мы гуля­ем уже несколько часов, но мы всё ещё были на мелководье и вода была спокойной. Мой спутник шёл вперёд, и я после­довала его примеру. Внезапно волна чуть не сбила нас с ног, и мы одновременно вцепились друг в друга. Накатила волна поменьше, и по поверхности воды пошла лёгкая зыбь, а море издало вздох. Начинался прилив, возможно, приближался шторм, а мы были в милях, ужасных милях от берега.

Мальчик и девочка повернулись, не проронив ни слова, четыре решительных босых ноги вспарывали воду, взгляд че­тырёх испуганных глаз был устремлён в сторону берега. Сквозь вечность неимоверных усилий и страха они молча бежали вперёд, смерть наступала им на пятки, гордость всё ещё жила в их сердцах. В конце концов, они достигли отметки уровня воды — за шесть часов до полного прилива.

Каждый из них видел испуг другого, и каждый был этому рад. Но в своём владении языком был уверен только мальчик.

«Ну что сдрейфила, я ж говорил!» — дразнит он. Девочка достаточно поняла и способна ответить:

«Ты умеешь швиммен (нем. плавать), а я нет».

«Можешь не сомневаться, я-то точно швиммен умею», — издевается он. И девочка уходит злая и обиженная.

«Я и на руках ходить могу», — кричит ей вслед мучи­тель. — «Эй, салага, может глянешь?»

Девочка идёт вперёд и даёт себе клятву больше никогда не ходить с этим грубым мальчишкой ни по земле, ни по морю, даже если воды расступятся по его велению.

Но я забываю о более серьезных делах, которые приве­ли нас на Кресент-Бич. В то время, как мы, дети, резвились в воде, как русалки и водяные, наши отцы торговали холод­ным лимонадом, жареным арахисом и розовым попкорном, и накапливали свои состояния, никель за никелем, пенни за пенни. Я очень гордилась тем, что имею отношение к об­щественной жизни пляжа. Я восхищалась нашим сияющим автоматом с содовой, рядами сверкающих стаканов, пирами­дами апельсинов, цепями сосисок, чистым белым прилав­ком и набором блестящих оловянных ложек. Мне казалось, что ни одна другая закусочная на пляже — их там было не­сколько — не была и наполовину столь привлекательной, как наша. Я считала, что отец отлично выглядит в длинном белом фартуке и нарукавниках. Он с таким энтузиазмом раздавал мороженое, что я думала, что он богатеет день ото дня. Мне никогда не приходило в голову сравнивать его нынешнее ме­сто работы с тем положением, для которого он изначально был предназначен; а, если я и задумывалась об этом, то была не ме­нее довольна, поскольку к тому времени уже выучила наизусть поговорку отца: «Америка — не Полоцк». В Америке все про­фессии были уважаемыми, а все люди были равны.

Если автоматом с содовой и цепями сосисок я восхища­лась, то партнёра моего отца, мистера Уилнера, я просто бо­готворила. Я могла с радостью битый час простоять, наблюдая за тем, как он делает картофельные чипсы. В поварском колпа­ке и фартуке, с ковшом в руке и улыбкой на лице, он двигал­ся с величайшей ловкостью, лёгким движение руки он словно из ниоткуда извлекал заготовки для чипсов, широким жестом окунал их в котелок с кипящим маслом, и преподносил го­товый продукт, выкинув коленце. Таких картофельных чип­сов не было больше нигде на пляже Кресент-Бич. Тонкие, как папиросная бумага, хрустящие, как сухой снежок, и солёные, как море — такие вызывающие жажду, продающие лимонад и приносящие никели картофельные чипсы мог приготовить только мистер Уилнер. В праздники, когда каждый поезд при­возил из города десятки семей, он едва поспевал за спросом на свои чипсы. Партнёр моего отца всегда был в ударе, когда вокруг него собиралась толпа покупателей, ждущих свои чип­сы. Он был так же болтлив, как искусен, и так же остроумен, как болтлив; по крайней мере, я догадывалась об этом по смеху, ко­торый часто заглушал его голос. Я не могла понять его шуток, но если мне удавалось подойти достаточно близко, чтобы ви­деть его губы, улыбку и весёлые глаза, я была счастлива. То, что кто-то мог говорить так быстро, да ещё и по-английски, было само по себе удивительно, но то, что этот вундеркинд принад­лежал нашему заведению, было фактом, приводящим меня в неописуемый восторг. Я никогда не видела никого похожего на мистера Уилнера, кроме свадебного шута, но тот говорил на обычном идише. Я так гордилась талантом и хорошим вку­сом, которые демонстрировались у нашего прилавка, что если мой отец подзывал меня из толпы, чтобы послать куда-то с по­ручением, я надеялась, что люди заметили это и поняли, что я тоже имею отношение к этому заведению.

И всему этому блеску, славе и признанию неожиданно пришёл конец. Были какие-то проблемы с лицензией, то ли сбор, то ли штраф, а ночью случился шторм, который повре­дил наш автомат с содовой и другой инвентарь, между домами Антинов и Уилнеров состоялись переговоры и консультации, и многообещающее партнерство было распущено. Никогда больше не будет веселый партнер собирать толпу на пляже, ни­когда двенадцать юных Уилнеров не будут играть и резвить­ся в волнах, как водяные и русалки. И менее многочисленное племя Антинов тоже вынуждено проститься с веселой жизнью у моря, ибо занимающиеся столь скромными делами, как мой отец, везут за собой свои семьи, вместе с другими земными благами, куда бы они ни держали путь, как цыгане. Мы загна­ли в песок слишком слабый кол. Ревнивая Атлантика вступила в сговор с Воскресным законом и вырвала его. Придётся нам попытать счастья в другом месте.

В Полоцке мы предполагали, что «Америка» — это прак­тически синоним «Бостона». Когда мы прибыли в Бостон, го­ризонт расширился, и мы аннексировали Кресент-Бич. А те­перь, мы заприметили новую землю обетованную и завладели областью Челси, во имя возникшей у нас необходимости.

В Челси, как и в Бостоне, мы снова поселились в небла­гополучной части города. Арлингтон-стрит населяли бедные евреи, бедные чернокожие и пригоршня бедных ирландцев. На примыкающих к Арлингтон-стрит улицах жило ещё боль­ше бедных евреев и чернокожих. Это был подходящий район для того, чтобы человек без капитала смог вести здесь свой бизнес. Мой отец арендовал помещение с магазином в подва­ле. Он разместил там несколько бочек муки и сахара, несколь­ко коробок крекеров, несколько галлонов керосина, широкий ассортимент мыла с надписью «сохрани купон» на упаковке, в подвале хранилось несколько бочек картофеля и пирамида из хвороста, а в витрине были выставлены соблазнительные сладости по пенни за штуку. Отец повесил вывеску, на ко­торой позолоченными буквами было написано предупре­ждение «Только Наличные», и начал всем подряд раздавать товары в кредит. Это был обычный способ ведения бизнеса на Арлингтон-стрит. За три года практики мой отец научил­ся уловкам многих ремёсел. Он знал когда и как «блефовать». Легенда о «Только Наличных» была защитой от заведомо без­ответственных покупателей, в то время как «добросовестные» клиенты, которые регулярно платили по субботам, спокойно могли прийти в магазин с пустым кошельком.

В то время как мой отец знал специфические приёмы торговли, можно было бы рассчитывать на то, что моя мать вложит в дело весь свой талант и такт. Конечно, она пока не знала английского языка, но благодаря тому, что все дей­ствия по взвешиванию, измерению и вычислению дробей в уме были доведены у неё до автоматизма, она могла всё своё внимание при общении с покупателями уделять сокровенным тайнам языка. Она так быстро в этом преуспела, что вскоре перестала ощущать какое-либо неудобство и вела себя за при­лавком так же естественно, как в своём старом магазине в По­лоцке. Но здесь было гораздо уютнее, чем в Полоцке, во всяком случае, мне так казалось, потому что за магазином находилась кухня, и если торговля шла вяло, мама могла там что-то при­готовить или постирать. Покупатели на Арлингтон-стрит при­выкли ждать, пока хозяйка магазина посолит суп или достанет хлеб из духовки.

В очередной раз Фортуна вяло улыбнулась нашей се­мье, и мой отец, в ответ на дружеский вопрос, как наши дела, говорил: «На жизнь хватает», и пожимал плечами, будто добавляя, «но гордиться нечем». Для меня с моим неприхотли­вым отношением к хлебу насущному, этого было вполне до­статочно, и я без стеснения посвятила всю себя покорению сво­его нового мира. Оглядываясь назад на те переломные первые несколько лет, я вижу, что я всегда вела себя как ребенок, кото­рого выпустили погулять в сад, где он играет, копается в земле и гоняется за бабочками. Иногда меня действительно жалила оса семейных неурядиц, но я знала целебную мазь — свою веру в Америку. Мой отец приехал в Америку, чтобы зарабатывать на жизнь. Америка, которая была свободной, справедливой и доброй, обязательно даст ему то, что он ищет. Я приехала в Америку, чтобы увидеть новый мир, и я с величайшим упор­ством шла к своей цели, но отправляясь в свою экспедицию, я всегда оглядывалась назад, чтобы проверить, в порядке ли мой дом, оставшийся позади, и по-прежнему ли моя семья держит голову над водой.

Много лет спустя, когда американцы уже принимали меня за свою, если мне что-то неожиданно напоминало о давно забытом прошлом, — будь то письмо из России, или абзац в га­зете, или подслушанный в трамвае разговор вдруг напоминал мне о том, кем я могла бы быть — я думала что это просто чудо какое-то, что я, Машке, внучка Рафаэля Русского, рожденная для скромной судьбы, чувствовала себя как дома в американском мегаполисе, могла свободно распоряжаться собственной жизнью, мечтать и видеть сны на английском языке. Но по­началу я растрачивала своё восхищение на более конкретные воплощения великолепия Америки — такие как прекрасные дома, яркие магазины, электрические двигатели и аппараты, общественные здания, иллюминацию и парады. Мои ранние письма к моим русским друзьям были полны хвастливых описаний этих красот моей новой страны. Ни один уроженец Челси не испытывал такой гордости и восторга от учрежде­ний своего города, как я. Не требовалось ни военного орке­стра, ни парада в День независимости, чтобы меня охватил патриотизм. Даже к обычным субъектам и инструментам го­родской жизни, таким как почтальон или пожарная машина, я относилась с определённой долей уважения. И я точно знаю, что я думала о людях, которые говорили, что Челси был очень маленьким, скучным, бесперспективным городом, не имею­щим права на собственное название и существование.

Вершина моей гражданской гордости и личного сча­стья была достигнута солнечным сентябрьским утром, когда я поступила в государственную школу. Этот день я должна помнить всегда, даже если стану такой старой, что не смогу назвать своего имени. Для большинства людей первый день в школе — незабываемое событие. В моём случае значение этого дня возрастало стократно, по причине долгих лет ожи­дания, пути, который я проделала, и сознательных амбиций, которые я лелеяла.

Я понимаю, что часто привожу в пример максимальные цифры и использую превосходную степень в своём повество­вании. Хотелось бы мне знать какой-то иной способ рассказать о душевных переживаниях ребёнка-иммигранта, который уже способен рассуждать. Возможно, я когда-то и обладала исключительно острой наблюдательностью, способностью сравнивать и аномальным самосознанием, тем не менее, мои мысли, поведение и отношение к американским учрежде­ниям были типичны для смышлёного ребёнка-иммигранта. А то, что ребенок думает и чувствует, является отражением на­дежд, желаний и целей его родителей, которые привезли его за границу, каким бы не по годам развитым и независимым он ни был. Инспекторы службы иммиграции расскажут вам, какую нищету иностранец везет в своем багаже, какую нужду в своих карманах. Пусть мальчик-переросток двенадцати лет, трепетно выводящий свои буквы в классе для малышей, рас­скажет вам о благородных мечтах и высоких идеалах, которые могут быть скрыты под засаленным кафтаном иммигранта. Го­воря за евреев, по крайней мере, я знаю, что могу без опасения предложить провести такое исследование.

Кто был со мной рядом в первый день в школе? Кого я держала за руку, когда я, охваченная благоговейным страхом, стояла у стола учительницы, и шептала своё имя, как велел отец? Была ли это твёрдая, умелая рука Фриды? Её ли предан­ное сердце трепетало и билось в унисон с моим, как это было во всех наших детских приключениях? Сердце Фриды действи­тельно бешено колотилось в тот день, но не от моих эмоций. Моё сердце пульсировало от радости, гордости и честолюбия, а в её сердце тоска боролась с самопожертвованием. Ибо меня отвели в класс, где было солнце, пение и радостная улыбка учительницы; а её отвели в мастерскую, где воздух был спёр­тым, лица людей изрезаны морщинами тревог, а мастер раз­давал суровые приказы. То, что мы пошли в школу, было ис­полнением лучших обещаний моего отца, и вклад Фриды в это заключался в том, что она сшила специально для нас ситцевые платья, в которых мы с младшей сестрой впервые появились в классе государственной школы.

Я и по сей день помню серый узор на своём платье, с та­кой любовью я смотрела на него, когда оно висело на стене — моё священное одеяние, ожидающее дня, дарующего блажен­ство. И Фрида, я уверена, тоже помнит этот узор, с такой тоской она смотрела на накрахмаленную ткань, скользящую между её пальцами. Но какими бы ни были её желания, она ничего о них не сказала, она склонилась над швейной машинкой, на­певая мелодию Старого Света. В каждый прямой, гладкий шов она, быть может, вкладывала какой-то сохранившийся с детства порыв, но рисунок завитков и цветов она стыковала с особой тщательностью. Если растущая волна возмущения заставляла её на мгновение выпрямиться, то в следующее мгновение она снова склонялась, чтобы как следует пришить оборку. И ког­да наступил знаменательный день, и мы с младшей сестрой встали, чтобы нас нарядили, Фрида лично похлопывала и раз­глаживала мой жёсткий новый ситец; она велела мне повора­чиваться снова и снова, чтобы убедиться, что я идеальна, она наклонялась, чтобы вытащить неприглядные нитки для намёт­ки. Если и было в её сердце что-то кроме сестринской любви, гордости и доброй воли, когда мы расстались тем утром, то это было чувство утраты и принятие женщиной своей судьбы, ибо мы были близкими друзьями, а теперь наши пути разойдут­ся. Она испытывала тоску, но не зависть. Она не обижалась на меня за то, в чём ей было отказано. До того утра мы обе были детьми, но теперь судьба распорядилась так, что она стала жен­щиной, со всеми женскими заботами, в то время как мне, хотя я была лишь немного младше её, позволили и дальше танце­вать на майском празднике беззаботного детства.

Хотела бы я для собственного успокоения сказать, что у меня было некоторое представление об отличии наших судеб, что я понимала, что с ней поступали несправедливо, а мне пота­кали. Хотела бы я сказать, что серьезно задумывалась над этим вопросом. Между нами всегда делали различия, совершенно непропорциональные нашей разнице в возрасте. Её крепкое здоровье и тяга к ведению домашнего хозяйства естественным образом сделали её правой рукой матери в годы, предшествовав­шие нашей эмиграции, когда у нас не осталось ни слуг, ни ра­ботников. По сложившейся семейной традиции тогда считали, что из двух сестёр Мэри была более сообразительной и умной, и что её не могла ждать заурядная судьба. К Фриде обращались за помощью, от её сестры ждали славы. И когда я потерпела не­удачу в качестве ученицы модистки, в то время как Фрида до­билась больших успехов у портнихи, наши судьбы, фактически, были предрешены. Еще до того, как мы добрались до Бостона, было ясно, что она пойдет на работу, а я — в школу. Учитывая семейные предрассудки, это был неизбежный курс. Несправед­ливость не была преднамеренной. Отец отправлял нас в школу рука об руку ещё до того, как первый раз задумался об Аме­рике. Если бы в Америке он мог содержать свою семью без по­сторонней помощи, кульминацией его сокровенных надежд было бы увидеть всех своих детей в школе, с равными преи­муществами дома. Но когда он сделал всё, что мог, и все ещё был не в состоянии обеспечить нас всех даже хлебом и кровом, он был вынужден сделать нас, детей, самодостаточными как можно скорее. Вопрос выбора не стоял, Фрида была самой стар­шей, самой сильной, самой подготовленной и единственной, кто был в законном для выхода на работу возрасте.

Моему отцу не за что держать ответ. Он разделил мир между своими детьми в соответствии с законами страны и в силу обстоятельств. Мне не нужно его оправдывать. Я бы хотела оправдать себя, но не могу. Я помню, что без особых раз­думий приняла распределение ролей, предложенное для нас с сестрой; и всё, что было запланировано в мою пользу, я при­няла как само собой разумеющееся. Я не была бессердечным монстром, но определённо была эгоцентричным ребёнком. Если бы моя сестра казалась несчастной, меня бы это обеспоко­ило, но мне стыдно вспоминать, что я не задумывалась о том, как мало радости было в её жизни. Я была настолько поглоще­на своим собственным счастьем, что не ощущала и половины той изумительной преданности, с которой она относилась ко мне, добродушия, с которым она радовалась моей удаче. Она не только поддерживала и одобряла то, что мне во всём помо­гали, она и сама всячески мне угождала. И я принимала всё, что она мне давала, как должное.

Мы вдвоем остановились на минутку в дверях дома на Арлингтон-стрит в то чудесное сентябрьское утро, ког­да я впервые пошла в школу. Я упорхнула прочь на крыльях радости и ожидания, а её ноги увязли в болоте ежедневного тяжёлого труда. И я был настолько слепа, что не понимала, что славой покрыла себя она, а не я. Отец сам вёл нас в шко­лу. Он бы не делегировал эту миссию даже президенту Соеди­ненных Штатов. Он ждал этого дня с таким же нетерпением, как и я, и планы, которые он строил, когда мы вместе бежали по залитыми солнцем тротуарам, выходили за пределы самых смелых моих фантазий. Практически первым, что он сделал, сойдя с корабля на американскую землю три года назад, была подача заявления о натурализации. Оставшиеся шаги в этом процессе он предпринимал максимально быстро, и как толь­ко позволил закон, стал гражданином Соединенных Штатов. Это правда, что он уехал из дома, чтобы заработать на хлеб для своей голодной семьи, но он отправился в путь, благослов­ляя ту необходимость, которая вела его в Америку. Хвалёная свобода Нового Света означала для него гораздо больше, чем право жить, путешествовать и работать там, где ему заблаго­рассудится, это была свобода высказывать свои мысли, сбро­сить оковы суеверий, испытать собственную судьбу без огляд­ки на политическую или религиозную тиранию. Он был ещё очень молод, когда прибыл в Америку, ему было всего 32 года, и большую часть жизни его держали на коротком поводке. Он жаждал впервые проявить свою мужественность.

Три года прошли в борьбе за существование и были пол­ны разочарований. Ему не хватало умений, чтобы заработать на жизнь даже в Америке, где подённый рабочий ест пшеницу вместо ржи. Видимо, американский флаг не мог уберечь его от преследовавшей его Немезиды ограниченных возможно­стей, он должен был искупить грехи своих предков, которые спали вечным сном за океаном. Он с рождения обладал слабым здоровьем, нервным, беспокойным характером и множеством мешающих жить предрассудков. В детстве его тело голодало, чтобы его разум смогли напичкать бесполезными знаниями. В юности учёность, которая так дорого ему обошлась, была про­дана в обмен на хлеб и соль, зарабатывать на которые самостоя­тельно его не научили. Под свадебным балдахином его на всю жизнь связали с девушкой, чьи черты ещё были для него чу­жими, и ему было велено приумножать своё потомство, что­бы увековечить священные знания в своих сыновьях во славу Бога его предков. Всё это время его направляли, как существо без воли, использовали, как раба, как инструмент. В зрелости он очнулся и обнаружил, что ему недостаёт здоровья, средств, полезных знаний и он окружён препятствиями со всех сторон. При первом же удобном случае он вырвался из своей тюрьмы и постарался искупить свою растраченную впустую молодость полезным трудом; в то же время он стремился разбавить мрак своих узких знаний, светом современных идей. Но даже прило­жив все возможные усилия, он всё ещё был далёк от цели. В биз­несе у него ничего не ладилось. Из-за недостатка мастерства, ума, или характера, он терпел неудачу там, где другие люди добивались успеха. В чём бы ни была причина его ограни­ченных возможностей, он пожинал их горькие плоды. «Дайте мне хлеба!» — кричал он Америке. «А что ты сделаешь, чтобы заслужить его?» — слышал он вызов в ответ. И он понял, что не владеет ни искусством, ни ремеслом, и что даже его ценные познания были бесполезны, поскольку он владел лишь уста­ревшими методами их передачи.

Так что со своей основной задачей он не справился. Но в качестве компенсации у него оставалась интеллектуальная свобода, которую он стремился реализовать всеми возможны­ми способами. У него было очень мало возможностей продол­жить своё образование, которое, по правде говоря, так и не было начато. Ему с большим трудом удавалось заработать на жизнь, и времени на посещение вечерней государственной школы не оставалось, но он не упускал ничего из того, чему можно было бы научиться с помощью чтения, посещения обществен­ных собраний и осуществления гражданских прав. Но даже здесь ему мешала естественная неспособность овладеть ан­глийским языком. Со временем, правда, он научился читать, понимать смысл беседы или лекции, но он так и не научился правильно писать, и до сих пор говорит с сильным акцентом.

Хотя образование, культура и светский образ жизни были сияющими идеалами, которым нужно было поклоняться изда­лека, у отца всё ещё оставалось средство, которое позволило бы ему приблизиться к ним хоть на шаг. Он мог отправить сво­их детей в школу, чтобы они научились там всему, что пона­добится им в жизни. По меньшей мере, они пойдут в началь­ную школу, возможно, в среднюю школу, а один или два, как знать, могут поступить и в колледж! Его дети должны учиться, должны наполнять его дом книгами и интеллектуальной ком­панией, и благодаря их посредничеству он тоже будет гулять по Елисейским полям либерального образования. Что касается самих детей, он не знал более верного для них пути к успеху и счастью.

Так что сердце отца было полно чаяний и надежд, ког­да он вёл нас в школу в тот первый день. В своём стремлении он шёл широким шагом, и нам приходилось бежать впри­прыжку, чтобы поспевать за ним.

Наконец, мы вчетвером стояли вокруг стола учительни­цы, и мой отец на своем ломаном английском вверил нас её за­ботам, нескладно выразив надежды относительно нас, которые его преисполненное эмоциями сердце было не в силах сдер­жать. Я осмелюсь сказать, что мисс Никсон была поражена чем- то необычным в нашей группе, чем-то, выходящим за рамки семитской внешности и смущения, характерного для ино­странцев. Моя младшая сестра была прелестна, как куколка, с её розово-белой кожей, короткими золотыми кудряшками, и глазами василькового цвета, когда вам удавалось поймать её взгляд. Мой брат тоже мог бы сойти за девочку, с его ан­гельскими чертами лица, густым румянцем, блестящими чёр­ными волосами и тонкими бровями. Какие бы тайные страхи ни скрывались в его сердце, когда он вспоминал своих быв­ших наставников, которые секли его розгами, он стоял прямо и бесстрашно перед американской учительницей, почтитель­но сняв головной убор. Рядом с ним стояла девчушка, которая выглядела так, будто её морили голодом, глаза её были таки­ми огромными, что казалось, они вот-вот выскочат из орбит, а из её коротких тёмных кудрей, не вышло бы и парика для еврейской невесты.

Все три ребенка держались куда лучше, чем основной по­ток учеников-иммигрантов, которых приводили в класс мисс Никсон. Но фигурой, привлекавшей внимание к группе, был высокий, статный отец, с его серьёзным лицом и прекрасным лбом, нервными руками, которыми он красноречиво жести­кулировал, и голосом, исполненным волнения. Иностранец, для которого поступление детей в школу было священным обрядом, который с почтением относился к учительнице на­чальных классов, который прямо в классе вдохновенно расска­зывал о своих мечтах, не был похож на других иностранцев, которые приводили своих детей в школу, следуя букве закона, он не был он похож и на местных отцов, которые приводили сюда своих неуправляемых мальчиков, радуясь, что они могут на время переложить заботу о них на чужие плечи. Я думаю, мисс Никсон поняла то, что не смог передать даже лучший анuлийский язык моего отца. Мне кажется, она догадалась, что просто вручив ей наши школьные сертификаты, он завладел Америкой.