1
Логишинский район.
Июль выдался жарким.
Противная, вездесущая и очень надоедливая мошка уже не вгрызалась в кожу бойцов. Наступила пора комаров да слепней. Особенно досаждали партизанам комары – эти в отличие от слепней и оводов поедом едят человека круглые сутки, и днём и ночью. Никакой на них управы нет. Так достали, что партизаны просто перестали обращать на них внимание, приняв комаров, как данность, словно воздухом дышать. А по первости кто в отряде, так те стараются у костра под дым садиться и прятаться в нём.
Неумолчный гомон птиц всех мастей и окрасов разливается по Полесью бесконечной песней. По заливным лугам и вдоль дорог, заложив крылья за спину, словно мыслители-натуралисты на прогулке, медленно прохаживаются буслы-аисты в поисках корма для уже подросших птенцов. Воробьи от жары нарыли ямок в песке и глине, принимая ванны. А голуби все лужи позанимали – собаке неоткуда воды попить. Дрозды, зарянки да горихвостки прилетают по очереди, садятся на плетень или на криницу, и давай потешаться над ними, а любопытные трясогузки, подёргивая хвостиками вверх-вниз, бегают вокруг, не понимая, в чём радость, сидеть в грязной полувысохшей луже.
А по утрам такой туман стоит! Густой, кустистый. Временами ленивый разморенный стоящими жаркими днями ветерок отрывает от тумана большие клочья и медленно толкает по траве да между деревьев. Белёсые клочья, будто щенки тумана, кувыркаются, качаются на кустах, пихают друг друга да цветы лесные нюхают, словно ведают, что солнце взойдёт повыше и растают они, так и не запомнив запаха зверобоя или пижмы, или той же зубровки.
Вот и сегодня такой же туман с ночи по лесу растёкся, отпустил своих щенков на волю – нехай порезвятся.
Но партизанам сегодня туман не в помощь. Они идут на восток, а лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь лес и туманову свору, не даёт рассмотреть, что ждёт их впереди. Разведка группы Воронова (Карасёва) все глаза измочалила, пытаясь разглядеть, что там за туманом. То в клуба́х мерещатся немцы, то лошади, то звери какие-то. Это всё щенки тумана шалят, играют с партизанами. Им же невдомёк, что люди пришли в лощину не в игры играть.
Группа из сорока человек во главе с Григорием продвигалась лесами в Логишинский район с заданием пройти по пинщине, найти партизанские отряды и подполье, действующие в Пинской области, и организовать с ними связь. Или создать отряд из местного населения и разрозненных групп. Точно такое же задание было у Андрея Савицкого (Петровича), направленного в Ленинский, Житковичский и Лунинецкий районы.
Шли недлю, уже миновав Лунинецкий, где попрощались с Совицким («Петровичем») и его заместителем Лисовичем, и Пинский районы, дойдя почти до Любель-Поля. А тут этот туман. Не сбиться бы с маршрута. Да, что там! Не угодить бы в засаду. Да солнце ещё прямо в глаза светит.
Чу! Разведчик скользит между деревьев. Это Михаил Мищенко. Ох и отчаянная же голова у него! Чего это он назад бежит?
Мищенко, добежав до Карасёва, сделал пару глубоких медленных вдохов и выдохов, восстанавливая дыхание, и затараторил, как обычно:
– Там в лесу есть кто-то. Не понять то ли немец, то ли наши.
– Много?
– Я насчитал полста, а дальше сбился. За туманом не видно и голоса размываются. Не понять. Не далеко. Метрах в ста.
– Ясно, – нахмурился Карасёв. – Пойдём, глянем.
Группа осталась, а Григорий пошёл за Михаилом Мищенко, пригибаясь и стараясь не задевать ветки. Туман, конечно и звуки, и видимость скрадывает, но лишняя осторожность не помешает.
Пройдя сто метров, они вышли к своим залёгшим разведчикам. Командир разведчиков Фёдор Артюхов поманил к себе Григория.
– Вон, смотри, Григорий Степанович, – прошептал он, указывая рукой в направлении балки. – Там ручей. Они вдоль ручья расположились. Чуешь? Костры заливают. Видать, собираются выдвигаться.
–Чую, – так же шёпотом ответил Карасёв, вскидывая бинокль.
Туман всё так же не давал ничего рассмотреть, да ещё и лучи солнца сильно слепят. Увести бы группу от греха подальше, но что-то не даёт Карасёву развить эту спасительную мысль, что-то заставляет его остаться и пронаблюдать за неизвестными. Он обернулся к Мищенко и тихонько скомандовал:
– Веди сюда всю группу. Только тихо.
Через несколько минут прибыла вся группа. Карасёв распределил людей по секторам и стал ждать.
Минуты ползли, как улитки на вечерней прогулке. Неизвестные всё так же не трогались с места, хотя давно уже костры загасили, значит, должны были сняться с места.
Григорий уже собрался было уводить своих, но в этот момент ветерок, словно всхрапнув и перевернувшись с боку на бок, сотворил в тумане окно метра четыре в поперечнике, и этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть в бинокль на фуражке одного из неизвестных красную звёздочку.
– Да, чтоб тебя! – прошептал Карасёв. Решение возникло сразу же. – Слушай меня, Федя. Я сейчас пойду к ним, а вы держите ушки на макушке. Ты за старшего.
– Ты уверен, Григорий Степанович? – насторожился Фёдор. – Может, это не партизаны. Может, это немец переодетый. Поберёгся бы ты.
– Как говорит наш командир, я кончиками пальцев чую, что это наши.
Он оставил свой автомат и всё же не пошёл на прямую, чтобы не выдать позицию своей группы, а сделал загиб влево метров на семьдесят, потом выпрямился, и пошёл к незнакомцам в полный рост. И тут же из кустов его окликнули:
– Стой, кто идёт! Стой!
– Стою, – улыбаясь во весь рот и поднимая руки, ответил Григорий.
– Ты это… Руки повыше подними.
– Тебе плохо видно?
– Поговори мне…
– Так я и говорю…
– Ну, цыц! Руки подними выше, сказано же!
Карасёв поднял руки повыше.
– Так достаточно высоко? – спросил он, всё так же улыбаясь. – Ты лучше командира позови, боец. Он уж точно скажет, на какую высоту руки мне поднять.
– Без сопливых скользко!.. Учит он меня…
За туманом и густыми кустами орешника не видно говорившего часового, но Карасёв покачал головой. Кто ж так близко к лагерю часовых ставит? Не гоже.
Тут из-за лещины вышли двое. Один направлял на него винтовку, второй держал у пояса наган. Во втором Григорий признал опытного стрелка и это был именно тот человек, у которого на фуражке сверкала красная звёздочка.
Карасёв не переставая улыбаться и не опуская рук, взмахнул бровями, мол, что дальше. Человек в фуражке внимательно осмотрел его с головы до ног и опустил револьвер, затем он бегло оглядел округу, словно пытаясь высмотреть, спрятавшихся в лесу бойцов Карасёва. Чуть подумав, он убрал наган в кобуру.
– Партизан? – спросил он у Карасёва.
– А сами-то как думаете? – хмыкнул Гриша.
– Ну, ты! – ощетинился часовой с винтовкой. – Отвечай, когда спрашивают.
– Ты бы свою ружечку опустил, мил человек, – ответил ему Карасёв. – Мало ли…
– Не учи меня… – начал было часовой, но второй его остановил.
– Сидорович! Угомонитесь уже. Дальше я сам. Идите на пост.
Он проводил часового взглядом и обернулся к Григорию.
– Капитан Герасимов, – представился он, взяв под козырёк. – Командир партизанского отряда имени Шиша.
– Воронов Григорий Степанович, – ответил Карасёв, на всякий случай, называя подпольную фамилию. – Командир группы партизан из отряда имени Комарова.
– Я так понимаю, что я сейчас под прицелом?
– Правильно понимаете, товарищ капитан. Руки-то мне можно опустить?
– Простите, – смутился Герасимов. – Да. Опустите руки. И много вас?
Он показал глазами на лес, намекая на спрятавшихся в нём комаровцев.
– Достаточно. Мы уже больше часа за вами наблюдаем и в толк взять не можем, кто вы такие. То ли партизаны, то ли ещё кто.
– Теперь знаете – мы партизаны.
– Мало ли народу по лесам ходит. Я вот, к примеру, ни разу не слышал про отряд имени Шиша.
– А вот мы о вас наслышаны. Это же вы на чугунке у Иваново в начале июля эшелон с немцами под откос пустили?
– Нет не мы. Мы здесь ещё рельсы не взрывали и не разбирали.
– Красиво горело. Присядем?
– От чего ж не присесть? С удовольствием – в ногах правды нет. Вы откуда взялись-то? Мы в этих местах, сколько ни ходили, а вас не встречали. И название отряда чудное – имени Шиша.
– Чудное, не чудное, а название по фамилии нашего первого командира Николая Тимофеевича Шиша. Погиб он. Вот в честь него и назвали.
– Видимо, достойный был человек.
– Достойный. Он ещё при поляках в подпольщиках был. Через границу с Польшей не раз переходил. И с нами в атаку первым шёл, пулям не кланялся. Да, собственно и меня бы здесь не было, если бы не Николай Тимофеевич. Он нас из плена спас. Да любой в отряде скажет, что его в своё время спас Шиш.
– Шиш… – задумчиво произнёс Карасёв. – Коля Шиш. А он часом Не с Антополья был?
– Да. Из Антопольского района.
Карасёв хлопнул себя по коленке.
– Ну, конечно! – воскликнул он. – Герой-подпольщик, которого при присоединении с Западной Белоруссией освободили из польской тюрьмы. Да-да! Помню. Погиб, значит? Жаль человека. А как погиб-то?
– Мы баржу на Днепро-Бугском канале обнаружили немецкую. Она пришвартована была между деревнями Ямник и Галик. Стоит себе одиноко, а на ней всего одиннадцать немцев. Полдня следили за ней, а как стемнело, командир принял решение атаковать. Ну и побежал первым. Когда на баржу вошли, он гранату метнул, хотел её в помещение закинуть, да не судьба – в темноте промахнулся, граната отскочила от перегородки и взорвалась. Командира насмерть, комиссара, шедшего следом сразу за ним, только ранило. И началось. Немцы быстро очухались, начали отстреливаться. Меня тогда Сергей Жокин грудью прикрыл, меня спас, а сам погиб. Баржу мы тогда взяли и перед уходом вывели из строя, трофеи пособирали и ушли. Командира с Жокиным похоронили там же на берегу.
– Трофеев-то хоть много было?
– Да. Пулемёты, автоматы, боеприпасы. Еды немного. А ваш отряд тоже в честь погибшего назван?
– С чего бы это? Неужели можно называть отряды лишь именами погибших героев? Наш Комаров здравствует, чего и вам желает. Он ещё фашистской кровушки попьёт. Думаю, вы скоро с ним познакомитесь.
– Он что, здесь?
– Нет. Мы в Старобинском районе расположились пока.
Карасёв встал и махнул рукой своим.
– Эй, хлопцы! – крикнул он. – Выходите. Это свои.
Из начавшего рассеиваться тумана стали вырастать один за другим бойцы комаровцы. Герасимов тоже встал и, улыбаясь, покачал головой.
– Сидорович! – позвал он своего часового, который тут же выскочил из кустов с мосинкой наперевес. – Зови сюда Удовикова, Паталаха и Лукашука.
– Предлагаю, Михаил Иванович, – сказал Карасёв, когда прибыло всё руководство отряда имени Шиша, – объединить наши отряды. Будем совместно немца лупасить. Вас человек сто, да у нас в отряде семь сотен. Через пару месяцев удвоим количество состава, вот увидите.
– Семьсот! – присвистнул Лукашук. – Вот это силища!
– Это ещё что, – ухмыльнулся Григорий. – Мы в феврале-марте рейд провели совместно с любанскими партизанами. Когда начинали рейд, нас было восемьсот общего состава, а когда закончили – тысяча триста. Поэтому и объединяем отряды. Ну, так как? Будем вместе врага бить или так и останемся порознь?..
2
Окрестности села Великий Лес.
– Стой, кто идёт! – раздалось из кустов.
– Свои, – ответили часовому из предрассветной мглы.
– Кто кому свой нынче сначала разобраться надо.
– Вот и позови командира, пусть разберётся.
– Подождите-ка! – из группы пришлых раздался женский голос. – Бондаренко, это ты?
– Ну, я. А ты кто… Вера Захаровна?.. Божечки мои! Ну, тогда точно свои.
Бондаренко вышел из зарослей, убирая за спину автомат. Вера Хоружая подбежала к нему и обняла, словно родного.
– Вася! Как возмужал! Наконец-то мы вас нашли.
– Вера Захаровна, родная вы наша! А как же ребёнок? Кто родился-то?
– Мальчик. Мальчик родился. Назвала Серёжей.
– Серёжей? В честь мужа? Молодец, Вера Захаровна. И молодец, что вернулась. Как я рад вас видеть!
Бойцы осназа, прибывшие в отряд Коржа вместе с Верой Хоружей, доставили, наконец-то, радиостанцию, боеприпасы, медикаменты и взрывчатку. Шая Беркович, обрадованный появлением рации, уже полчаса колдовал над нею, споря с Лифантьевым и Нордманом. Им помогал осваивать аппарат один из бойцов, прибывших с Большой Земли.
Иван Чуклай и Вера Некрашевич расспрашивали новоприбывших бойцов о том, что творится на Большой Земле, в Москве, в Ленинграде.
Санинструктор Саша Гусев с Анной Васильевной Богинской аккуратно раскладывали по ящичкам лекарства и перевязочные материалы. Особенно их обрадовало появление в отрядном госпитале набора хирургических инструментов. Анна Васильевна не могла наглядеться на блестящие скальпели, зажимы, струбцины, пинцеты, ахала и охала каждый раз, беря в руки новый инструмент. За время, проведённое в отряде, она освоила кучу гражданских профессий: прачка, стряпуха, печник, возница, швея, землекоп, плотник и даже сапожник. Но больше всего ей хотелось лечить раненых. И на этом поприще она стала незаменимой помощницей Саше и Эдику.
На днях на партизанскую базу у села Великий Лес доставили стоматологическое кресло и набор инструментов пузичского ксёндза Кубша, арестованного полицаями. Анна Васильевна полдня ходила вокруг кресла да всё пытала Гусева с Нордманом, как с помощью этого кресла можно лечить зубы. Эдик с Сашей надорвали животы от смеха и просто сбежали от неё куда подальше.
После того как бойцов осназа накормили и Корж обсудил с их командиром все служебные вопросы, он всё-таки нашёл время пообщаться с Верой Хоружей. Он буквально вырвал её из рук обрадовавшихся её возвращению партизан и увёл в свою землянку.
– Крепок у тебя чаёк, Василий Захарович, да сладок.
– Это не просто чаёк, Вера, – улыбается Корж. – Это чага с травками от родича моего дядьки Яна Величко. А мёдом нас пасечник Николай Павлович Брановицкий из Раховичей угостил. Спасибо им за это. Ты же знаешь наш народ. Всегда помогут, кто, чем сможет. Ты пей, да рассказывай: как ты, что ты.
– Да, что я! – отмахнулась Хоружая. – У вас тут дела вон как пошли. Вы уж скоро всю Беларусь от немцев освободите. Ая… Дошла с Конушкиным и Солохиным до Гомеля, встретилась с секретарём ЦК КП Белоруссии Калининым Петром Захаровичем, рассказала ему про наш отряд и его нужды. Он только плечами пожал и отпустил восвояси, правда, дал мне трёх сопровождающих, да наш Солохин четвёртый, и отправил в тыл. В Брянской области прибыла в штаб Западного фронта. Там сначала у особистов в подвале три дня просидела и лишь потом попала к начальнику разведотдела фронта Корнееву и его заместителю Спрогису.
– Спрогис? – Корж подпрыгнул. – Артур Карлович?
– Он самый. Тоже тебя сразу же вспомнил. Привет не передавал – я ведь в тыл ехала, а не обратно в белорусские леса.
– Мы с ним с Испанской знакомы.
– Он так и сказал.
Корж покачал головой, улыбаясь своим воспоминаниям.
– Ну, ладно. Со Спрогисом мы, наверное, ещё не раз встретимся. Ты лучше, Верочка, расскажи мне, как роды прошли.
– На кой ляд тебе мужику нужно знать, как у баб роды проходят, – рассмеялась она. – Для повышения квалификации?
– Да я ребёнком интересуюсь, а не процессом, – смущённо улыбнулся Корж. – Чего ты смеёшься?
– Ладно, не обижайся, Василий Захарович. Шучу я. С ребёнком всё хорошо. Назвала его в честь мужа Сергеем. После родов меня с семьёй эвакуировали из Рязанской области на Урал в посёлок Березняки. Я в колхоз местный устроилась учётчицей. Слушала сводки, читала газеты, которые на Урал с опозданием приходят, а потом взяла да и написала письмо Пономаренко, мол, хочу на фронт, не могу сидеть в этом вашем «резерве». Через две недели за мной приехали и призвали на службу. Сначала меня в учебный центр направили под Москвой, а потом вот сюда. К вам.
– То есть ты у меня остаёшься?
– Нет, Василий Захарович. У меня своё задание. Послезавтра мы с Софьей Панковой… Видел вторую женщину в нашей группе? Вот с ней мы уходим в Витебск. Там мы должны найти партизан и наладить в городе подполье.
– Жаль, – вздохнул Корж. – В отряде тебя любят.
– Знаю, Вася. Ты сам-то расскажи, что нового в отряде?
– А что нового? Три дня назад вернулся Гриша Карасёв. Он нашёл под Логишиным отряд партизан, состоящий из окруженцев и местных. А вчера Савицкий с Лисовичем доложились, что сколотили отряд между Лунинцом и Микашевичами и уже провели первые операции – пустили составы с живой силой и техникой под откос. Воюем потихоньку. А теперь с радиостанцией дело ещё веселей пойдёт.
3
Москва.
Название Главный Штаб Партизанского Движения с некоторых пор было изменено. Теперь во всех документах слово «Главный» было заменено на «Центральный». Легче работать от этого Пономаренко не стало. Никаких изменений в структуре и видах деятельности не произошло. Он уже даже начал потихоньку втягиваться, вникать. Он даже стал, наконец-то, понимать суть и смысл сухих сводок разведданных, подаваемых Корнеевым на утренних и вечерних совещаниях.
Пантелеймон Кондратьевич хотел себе в помощники у руководства Западным Фронтом выпросить Петра Захаровича Калинина и поставить его заведовать Белорусским сектором. Но, командовавший в то время войсками фронта Георгий Константинович Жуков и начальник штаба генерал-лейтенант Соколовский Василий Данилович, настояли на необходимости присутствия Калинина в штабе фронта в качестве заместителя начальника штаба партизанского движения при Военном совете Западного фронта. Он даже обратился к маршалу Шапошникову с жалобой на Жукова, но тот лишь глянул на Пономаренко поверх очков и, сожалеюще покачав головой, сказал:
– Это Жуков – ему видней.
Больше начальник ЦПШД эту тему не поднимал, пока в сентябре сорок второго года не встал вопрос о создании отдельной структуры внутри ЦШПД – Белорусского Штаба Партизанского Движения. Однако, до сентября он постоянно консультировался с Петром Калининым по всем вопросам, касающимся белорусских партизан.
Перовое время его буквально завалили кучами бумаг: отчётами, письмами прошениями, запросами, сводками. Постепенно он научился распределять нагрузку между собой и своими заместителями. Теперь все бумаги разгребал и распределял по потокам и направлениям целый, специально созданный для этого отдел. Корнеев и Сергиенко, заместители начальника штаба, очень бойко взялись за работу. Уже через неделю появилась связь с партизанскими отрядами, ранее таковой связи не имевшими.
На совещаниях Пономаренко ставил перед подчинёнными задачу разработать планы крупномасштабных операций на оккупированных территориях и провести эти операции силами партизанских отрядов.
Корнеев воспротивился. По его мнению, отряд, имеющий в наличии 300-400 человек не способен проводить крупномасштабные операции, а лишь акции местного значения.
– Что вы предлагаете, Тарас Федотович? Чтобы вся партизанская братия только и занималась тем, что местных полицаев отстреливала?
– Ну, зачем же только это? У меня конкретное предложение. На одном из совещаний в штабе Западного фронта командующий десятой армией генерал-лейтенант Попов Василий Степанович и член военного совета Николаев предложили свести отдельные партизанские отряды в полки и дивизии. Но, так как мы не в состоянии, сидя здесь, в полной мере иметь представление о ситуации в тылу, хоть и получаем ежедневные сводки и разведданные, а так же не сможем укомплектовать из партизанских отрядов полнокровные полки и дивизии, я предлагаю создать из отрядов партизанские бригады, а затем уже бригады слить в соединения под единым, централизованным руководством командиров этих соединений, которые в свою очередь уже будут непосредственно подчинены нам – Центральному Штабу Партизанского Движения. Вот тогда и можно будет проводить крупномасштабные операции.
– Интересное предложение, – задумчиво произнёс Пономаренко. – Как вы себе представляете их объединение, если один отряд находится, скажем, под Столбцами, а другой под Борисовым? Предлагаете им быстренько перебраться поближе друг к другу под Руденск или Заславль?
– Нет, – Корнеев пожал плечами. – Зачем? Пусть остаются на своих местах. Просто теперь у них будет общая задача, выполняемая под общим же руководством. Например, Борисовскому отряду надо провести какую-то акцию на железнодорожной станции, но из-за слишком большого количества личного состава местного вражеского гарнизона и его вооружения, партизаны не могут подступиться. Тут в дело вступает второй отряд. И в определённое общим планом время они наносят отвлекающий удар совершенно в другом месте, тем самым оттягивая на себя вражеские силы и давая возможность первому отряду совершить свою акцию. Хотя, если честно, выбранный вами пример не очень сочетаем из-за расстояния. Столбцы… Борисов…
– Да, это я так, образно, – отмахнулся Пономаренко. – Проще было взять для примера более близкие территории. Скажем, два отряда, находящиеся в Борисовском районе. Так лучше? Но суть вашей идеи я понял. Что скажет Василий Тимофеевич? Каково ваше мнение?
Сергиенко встал.
– Я, товарищ Пономаренко, согласен с Тарасом Федотовичем. Наши группы особого назначения работают, собственно, по такому же принципу. И это позволяет им более качественно наносить урон противнику. Только для того, чтобы получить свой приказ для выполнения какой-либо операции, им нужно связаться с Москвой, а партизанские отряды, объединённые в бригады и соединения, будут получать приказы на месте, от командиров бригад или соединений. Нам, находящимся здесь, а не за линией фронта, не очень легко ориентироваться в тамошней местной обстановке. Так что мы отсюда из штаба, можем им передавать общее задание, а они уже сами решат, какими силами и какими способами смогут обойтись.
Пономаренко в задумчивости прошёлся по кабинету. Всё правильно. Идея хорошая. Но одобрит ли её Сталин?
– Хорошо, – сказал он, наконец. – Подготовьте директиву об объединении партизанских отрядов в бригады и соединения, и на основе этой директивы подготовьте планы крупномасштабных операций на оккупированных территориях. Постарайтесь ускорить это дело, так как мне предстоит представить его в Ставке Верховного Главнокомандования.
3
Барановичи.
Когда ксендза Кубша перевели из Ганцевичской тюрьмы в Барановичскую и связанного и избитого бросили в общую камеру, набитую битком, Вильгельм Франтишек ни о чем не мог думать, кроме как о побеге.
Ежедневно его выводили на допрос, иногда длившийся сутками. Следователи менялись каждые четыре часа, задаваемые ими вопросы и методы получать ответы оставались теми же.
Его приводили в помещение для допросов, сажали на высокую трёхногую металлическую табуретку с маленьким круглым сидением и спрашивали:
– Как связываются с вами партизаны и подпольщики. Где находятся их базы, явки? Какова численность и вооружение отрядов и подпольных ячеек?
Так как фюрер в начале 1942 года запретил употреблять слово «партизаны», гестаповцы называли их бандитами.
Иногда его заставляли вставать на этот табурет и оставляли стоять на нём в течении нескольких часов, периодически повторяя вопросы и избивая. Иногда его ни о чем не спрашивали, а сразу ставили на табурет и молча наблюдали за ним.
Сегодня всё изменилось. На допросе присутствовал высокий чин из СД и, после первых же стандартных вопросов, заданных Кубшу следователем, он взял весь допрос в свои руки.
– Скажите, господин ксёндз, – заговорил он по-польски, но с ужасным акцентом. – Вы ведь фолькс-дойче? Ваша мать немка и вы имеете полное право на гражданство в Великом Рейхе. Так почему же вы так усиленно сопротивляетесь, вместо того, чтобы помогать вашим соотечественникам, победить нашего общего врага – коммунистов и евреев? Более того, вы в своих проповедях открыто призывали своих прихожан, оказывать сопротивление войскам Фюрера, призывали к открытой борьбе и вооружённым восстаниям. Вы удивили не только меня. Великая Германия готова принять вас в свои материнские объятия, а вы призываете на неё казни египетские.
Кубш поморщился от такого произношения.
– Давайте уж лучше говорить по-немецки, – сказал он. – У вас совершенно не получается варшавский говор.
– Вот как? – удивился немец. – Вы, оказывается, говорите на языке фатерлянда? А почему же вы всё это время молчали, что вы знаете родной язык?
– Потому что меня об этом никто не спрашивал.
Высокий чин с упрёком во взгляде покосился на следователя, стоявшего всё это время по стойке смирно у стены.
– Прекрасно! – воскликнул немец. – Я думаю, что теперь нам будет проще договориться.
Ксёндз пожал плечами и, почувствовав боль от этого движения во всём теле, поморщился.
– Возможно, – проговорил он разбитыми опухшими губами.
Офицер СД заметил болезненную реакцию на лице узника и приказал следователю:
– Развяжите ему руки и дайте воды.
Когда Кубшу развязали руки и дали напиться, немец поинтересовался:
– Ну, что? Так вам лучше?
– Не очень, – ответил священник. – Я же всё ещё в вашей тюрьме.
Немец хитро прищурился.
– Тогда давайте подумаем, как вам проще и быстрее выйти из неё и занять достойное место в нашем обществе.
– И как же? – спросил Кубш, потирая затёкшие запястья.
– Вы честно и правдиво ответите нам на наши вопросы, и мы вас отпустим. К тому же я лично буду ходатайствовать, чтобы вы смогли получить гражданство Великой Германии.
– Великой Германии?.. Вы предлагаете мне занять своё место в вашем обществе – в обществе убийц женщин, детей и стариков? В обществе, которое уничтожает другие народы, просто потому, что они не немцы? В обществе, где кровавый режим господствует над здравым смыслом и человечностью? Я священник, а не палач и никогда не смогу стать им стать, не поступившись своими взглядами и не отринув Бога, ибо Он учит нас человеколюбию, а не геноциду. Боюсь, господин офицер, я не смогу быть вам полезен, хотя бы потому, что я не знаю ни одного партизана или подпольщика, я не знаю ни где находятся их лагеря, ни адреса явочных квартир. Я священник, а не воин, хоть и считается…
– Молчать! – взвился немец. – Кубш, вы предатель!
– И кого же я предал?
– Вы предали свой народ, свою родину.
– Во-первых: я никого не предавал. Во-вторых: вы не мой народ. Мой народ те, кого вы планомерно уничтожаете, расстреливая, отправляя в лагеря, тюрьмы. Вы убийцы моего народа. Я не немец и даже, как вы говорите, не фолькс-дойче, хоть во мне и течёт доля немецкой крови. Я поляк. У меня два имени – Вильгельм и Франтишек. Я предпочитаю называться вторым – оно не так позорит меня, так как оно польское, а не немецкое, как первое.
– Вы не поляк! – рявкнул немец, хлопнув ладонью по столу. – Вы будущий труп поляка. Вонючий труп вонючего поляка. Увести его! Хау аб! Убирайся!
Офицер посмотрел на присутствовавшего здесь охранника и выкрикнул ему:
– Зондербехандлюнг! В особый список его и готовить к расстрелу.
Охранник подхватил ксёндза и повёл по длинным тёмным коридорам Борановичской тюрьмы обратно в переполненную камеру. Когда помещение для допросов осталось далеко позади, охранник наклонился к самому уху Кубша и прошептал:
– Вас расстреляют, святой отец. Из этой тюрьмы выходят либо в концлагерь, либо на кладбище.
– Я знаю, – так же шёпотом ответил ксёндз.
– Я помогу вам бежать.
– Но кто вы и почему это делаете? – удивился Кубш.
– Мы с братом католики. Мы австрийцы. И мы не по своей воле здесь служим. Приготовьтесь. Сегодня ночью мы вас выведем из тюрьмы.
– Я вас понял.
Они замолчали, так как им навстречу прошли два немецких автоматчика, волочащие какого-то пленника на допрос. Через минуту Кубша нарочито грубо втолкнули в камеру.
Мест свободных в камере оставалось очень мало. С наступлением ночи все ложились вповалку и спали в куче. Иногда проснувшись поутру узники находили в камере умерших, о чём обязаны были доложить охране. Иногда люди умирали и среди белого дня от побоев, голода и обезвоживания. Кормили их раз в день мутным мучным супом-болтушкой и куском чёрствого чёрного хлеба и раз в неделю в камере ставили грязное ведро с водой для питья. Ведра хватало на три-четыре дня. Пили по чуть-чуть, чтобы хватило на всех сорок человек. Но больше одного ведра в неделю им не давали. Почти каждую ночь из тюремного двора раздавались выстрелы и крики.
Он пробрался к стене и присел, прижавшись спиной к холодному бетону. Его сутана, в которой его забрали из костёла прямо во время мессы, была уже изодрана. Беретта – головной убор католических священников, – в которой он всегда ходил, потерялась ещё по дороге в Старобинский распределитель, откуда его потом перевели в Ганцевичскую тюрьму. Синяки и ссадины от побоев не проходили. Каждый раз, возвращаясь из комнаты для допросов и выбираясь из полуобморочной тьмы, он ощупывал своё тело на предмет переломов и серьёзных ран, но пока обходилось без сложных травм. Слава Богу!
В голове роились мысли о сегодняшнем допросе. А правильно ли он сделал, что открыто выступил против немцев? Фашисты этого точно не простят. Надо же, как этот офицер гладенько повёл беседу, взывая к патриотизму: фолькс-дойче, фатерлянд, Великая Германия… Ещё немного и он вспомнил бы Вертенгиторикса и небелунгов. «Нет. Я его определённо взбесил и теперь меня ждёт предрассветный расстрел. А этот австриец-католик. Не провокация ли это? Я ведь даже не спросил, как его зовут, откуда он…»
От мыслей его оторвал голос протиснувшегося к нему человека:
– Святой отец, здравствуйте!
Кубш внимательно посмотрел на сокамерника. Бородатое лицо, обрамлённое копной седых длинных и давно немытых волос, показалось ему знакомым.
– Здравствуйте, – сухо ответил он.
– Не узнали меня, – не то спрашивая, не то утверждая, произнёс незнакомец.
Кубш ещё раз пригляделся к нему.
– Матка Боска! – воскликнул ксёндз. – Отец Кузьма!.. И вы здесь? Это чудо какое-то!
– Да-да… – криво улыбнулся отец Кузьма. – Чудо. Это точно. Вас-то за что взяли?
– Немцы думают, что я имею связи с партизанами и подпольем. На меня донёс начальник полиции в Пузичах Степан Михалюк. Он же и арестовал меня. Точно так же как и вас – во время проповеди. Ну ладно меня – я действительно призывал к открытому неповиновению и борьбе. А вас-то за что взяли?
– Так за то же. Я тоже призывал молодёжь сопротивляться отправке в Германию, советовал угонять скот в лес, там же прятать и урожай. Я говорил: «Помолитесь о стране нашей, властех и воинстве ея» и вот я здесь с вами. Я вас два дня как приметил. Сперва подумал, что померещилось на старости лет. Но, – Слава Богу! – это, и правда, оказались вы. Не зря Господь собрал нас вместе. Значит, что-то свершится в ближайшее время. Дай-то Бог! Я устал уже терпеть всё это. Пусть уж приберёт меня в руци своя.
– Думаю, отец Кузьма, вы правы. Что-то в ближайшее время свершится. Либо нас расстреляют, либо…
Он не договорил и умолк, но православный священник заметил эту недосказанность и вперил настороженный внимательный взгляд в ксёндза. Кубш наклонился к самому уху отца Кузьмы и прошептал:
– Со мной сегодня случилось нечто странное. Во-первых: меня допрашивал не следователь, как обычно, а офицер высокого ранга, то ли из СС, то ли ещё откуда – я в их званиях и прочих знаках отличия не разбираюсь. Но вот после допроса… меня вел в камеру австриец, сказал, что он католик. Он предупредил, что меня сегодня, скорее всего, расстреляют. Но он меня собирается освободить. Как не знаю. Да и верить ли ему, я тоже не знаю. Всё в руках Божьих. Если что, держитесь меня, святой отец. Нужно будет пробраться ближе к выходу и ждать. Даст Бог – нам повезёт.
Среди ночи дверь в камеру открылась, и в проём вошли два солдата, одним из которых был давешний австриец. Он внимательно осмотрел вскочивших заключённых и остановил свой взгляд на Кубше.
– Ты, – ткнул он пальцем в ксёндза. – На выход.
Кубш вцепился в руку отца Кузьмы и поволок его за собой. Солдат удивлённо посмотрел на священника и перекинул вопросительный взгляд на лохматого старика, которого тот увлёк за собой. Ксёндз всем своим видом, молча, просил австрийца помочь и православному священнику, хоть тот нынче больше походил на истерзанного бродягу без рясы и в драной, грязной одежонке. Солдат всё понял. Он ткнул пальцем в грудь отца Кузьмы и произнёс:
– И ты тоже. Не пытайся отлынивать. Вперёд!
В коридоре, отведя заключённых метров на десять от их камеры, австриец прошептал Кубшу:
– Что это значит, падре?
– Этот человек тоже священник. Мы давно с ним знакомы. Пожалуйста, спасите и его. Прошу вас…
Конвоиры переглянулись и кивнули друг другу.
– Мы внесём вас в списки расстрелянных, когда выведем.
Он пихнул в руку ксёндза деньги.
– Мы понимаем, чем это нам грозит, но должны вам помочь. Вы в свою очередь не выдайте нас, если попадётесь.
– За это можете не волноваться. Спасибо вам. Храни вас Бог!
– Господи Иисусе, спаси и сохрани!.. – произнёс отец Кузьма, крестя австирийцев. – Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Аминь!
– Аминь!.. – поддержал его Кубш.
– Что он сказал? – спросил его австриец.
– Он вас благословил, – ответил Ксёндз.
Когда за спинами беглецов сомкнулись кусты Узногинского леса, они без сил опустились на землю, возле небольшого ручья. Священники, стоя на коленях, черпали воду пригоршнями, и пили, пили. Кубшу казалось в тот момент, что это самая вкусная вода в его жизни. Наконец, оторвавшись от ручья и тяжело дыша, они повалились на влажную почву и окончательно расслабились.
– Что дальше, святой отец? – спросил отец Кузьма.
– Не называйте меня так, – отмахнулся ксёндз. – Лучше зовите меня Франтишек. Мне сегодня так больше нравится. К тому же мы с вами теперь повязаны по рукам и ногам, словно братья.
– Тогда и ты называй меня на «ты» и просто Кузьмой.
– Добже, Кузьма.
– Так куда дальше пойдём?
– Думаю, что погони за нами не будет. Мы ведь не сбежали, а расстреляны. А немцы порядок любят. Они не станут за покойниками гоняться. Пойдём лесами в наши края, а там видно будет. Надеюсь, попадём к партизанам.
– Я не говорил тебе, но у меня два сына в партизанах. Пётр и Павел. Думаю, что и Пелагеюшка моя уже там. Мы с нею это заранее обговорили, мол, если что, чтобы она к сыновьям ушла.
– Пётр и Павел. Как святые апостолы. Здорово! Я грешник, Кузьма. Я до последней минуты не верил нашему счастью и удаче. Шёл, читал молитвы про себя.
Кузьма хмыкнул:
– Я тоже не верил до конца, пока за нами калитка тюремная не закрылась, и тоже молился за наши души. А оно вот ведь как! Господь Бог не оставляет всё же страждущих. И Вера моя теперь стократно возросла и укрепилась. Спасибо, тебе, Господи, и прости нас грешных сирот твоих.
В этот момент ксёндз молился по-польски, вознося хвалу господу за его доброту.
– А помнишь, Франтишек, что я тебе говорил при нашей первой встрече зимой?
– Помню. Я ведь после этого и стал на мессах призывать к борьбе с немецкими захватчиками. Ты мне тогда очень правильно сказал, что надо, хотя бы на время, забыть взаимные обиды и противостоять общему врагу. Правильно сказал. Очень правильно.
– Ну, вот. Мы с тобой уже объединились. Теперь будем сражаться с вражьим воинством совместно.
– Так есть. Ну что ж! Пора двигаться дальше.
4
Деревня Пузичи.
Ефрейтор Бунн, привёзший капитана Норхауза, оберлейтенанта Вернера и их переводчика к местному старосте со странным именем Лаврим, ковырялся в моторе своего служебного Опеля. О, эти русские дороги развалят любой автомобиль, да будь он хоть вездеход. Бунн лично видел, как осенью сорок первого в грязи увязли танки, что уж говорить о легковых автомобилях. На смену распутице пришли зимние морозы с их гололедицами и снежными заносами. Пару раз ефрейтор застревал прямо на дороге и молился про себя, чтобы на них не наткнулись партизаны. Ох, уж эти партизаны! Такое впечатление, что они прячутся за каждым кустом.
Бунн вздохнул, выкрутив свечу зажигания из головки двигателя. Опять нагар. Ну что ты сделаешь! Этот румынский бензин такое дерьмо! И русские дороги тоже дерьмо. И вообще, эта страна сплошное дерьмо, что бы там про неё не рассуждали офицеры. Осенью слякоть, зимой гололёд и заносы, весной опять грязища, а летом в солнечную погоду одна пыль. И партизаны. Вот и вся характеристика целой страны под названием Вайсрутения (Белоруссия) от Карла Бунна.
Он протёр изрядно почерневшей тряпицей юбку свечи и снова выругался:
– Вот дерьмо!
Карл бросил на землю тряпку и огляделся по сторонам. У дома, где живёт староста, топтались два местных полицая. Мимо по улице шла полная женщина лет пятидесяти в цветастом ситцевом платке с коромыслом на плече. Во дворе дома напротив какой-то местный славянин запрягает лошадь в телегу.
Карл окликнул полицаев:
– Эй, русские! Есть у вас какая-нибудь ветошь? Мне свечу протереть надо.
Полицаи удивлённо и со страхом покосились на него, не поняв ни слова по-немецки.
– Не понимаете, – с досадой произнёс Бунн. Сам он по-русски знал только одно слово – водка. – Вот дерьмо!
Ефрейтор посмотрел на удаляющуюся селянку. Секунда и он побежал её догонять, крича на ходу: «Хальт! Хальт!» Полицаи, поняв, что немец пытается остановить женщину для каких-то своих целей, тоже закричал ей вслед:
– Эй! Сымониха, стой!
– Фу-фу-фу-фу!.. – зафыркала по привычке Сымониха и обернулась на вопль Адама Черевако. – Чего тебе?
Тут её и настиг ефрейтор Бунн. Он схватил женщину за платок и дёрнул. Платок слетел с головы, а Сымониха, не удержав равновесие, рухнула в дорожную пыль. Хорошо ещё, что вёдра были пустыми и лишь забрякали, слетев с коромысла.
Бунн на обратном ходу заметил, что вырвал вместе с платком и седую прядку волос с головы селянки. «Ну, и чёрт с ней, с этой русской ведьмой! Все они здесь партизаны». Он встряхнул платком, и клочок волос Сымонихи упал в ту же пыль, в которой сидела их бывшая хозяйка, плача от обиды и страха. А немцу хоть бы что. Он подошёл к своему Опелю и, взяв с крыла автомобиля свечку, начал её тщательно протирать новоприобретённой тряпкой, всё так же костеря русских, их дороги и партизан.
На вопли и причитания Сымонихи повыходили из домов люди. Пара мальчишек уже залезли на забор, и смотрели во все глаза то на Сымониху, то на немца. Семён Широкопыт перестал запрягать коня и застыл с хомутом в руках. К ней уже спешил, придерживая рукой разболевшуюся некстати спину, Григорий Игнатьевич Прокопович. Он помог женщине встать и, подталкивая её в спину, прогнал от греха подальше в сторону деревенского колодца.
Со стороны фермы ехали на велосипедах три немецких солдата связи. Они не видели, что произошло, но напряжённость учуяли. Старший из них рядовой Ульбрихт спросил у наклонившегося над двигателем ефрейтора:
– Эй, друг! Что тут случилось?
– А что могло случиться? Свечи вот залило. А я слышу, что у моего Опеля двигатель троит. Заглянул под капот, а тут… Да вон сам посмотри.
Рядовой Ульбрихт заглянул под капот и махнул рукой.
– Я в этом не разбираюсь всё равно. Мне своего велосипеда хватает.
– Ты мне предлагаешь возить моё начальство на велосипеде? – захохотал Бунн.
– Да-а!.. – протянул Ульбрихт, раскуривая сигарету. – Начальство и велосипед – понятия несовместимые. Но я тебя не об этом спрашивал. Я спросил, что произошло здесь на улице. Тут чувствуется какая-то напряжённость.
– Ах, это!.. – Бунн ухмыльнулся, вытирая руки Сымонихиным платком. – Мне нужна была какая-нибудь тряпка, чтобы протереть свечи зажигания. Ну не прокаливать же их постоянно. Мало ли сейчас мой капитан выйдет и прикажет ехать обратно в полк. Ну, я спросил у этих олухов полицейских тряпку. Они меня не поняли. На мой взгляд, всем этим русским свиньям пора бы уже выучить наш язык, чтобы лучше понимать команды. Они же ведь ни черта не поняли, о чём я им говорил. А тут смотрю, по дороге идёт русская фрау с моей будущей тряпкой на голове. Я её догнал и тряпку отобрал. Вот и всё.
– Ты отобрал у неё её же головной платок? Ха! Ну, ты даёшь!..
Они рассмеялись. К ним присоединились и остальные солдаты.
– Ты бы видел, с какими глазами она упала на дорогу! – смеясь, повествовал ефрейтор. – А потом к ней местный крестьянин подошёл, держась за спину, и помог подняться, как придворный церемониймейстер оступившейся королеве.
– Вы водители вечно создаёте проблемы на пустом месте, – отсмеявшись, заявил Ульбрихт. – То у вас одно, то другое. Вечно ваши автомобили ломаются, а вы психуете. А нервы беречь надо. Нам в этом вопросе проще. Разве что, колесо проколешь. Так и то. Заклеил и поехал дальше. А у вас в автомобиле, сломается что-то и всё. Встанешь на дороге и стоишь до второго пришествия, пока кто-то тебя на буксир не возьмёт. Мы же, просто, закидываем велосипед на плечо и идём дальше.
– Тут ты прав, приятель, – покивал головой Карл и закрыл капот Опеля. – С велосипедом проще. А дай мне на нём прокатиться. Давно я на них не ездил.
– Да, пожалуйста. Катайся. Бензина он расходует мало, так что бензина нам не надо. Нам бы пива баварского. Да, где ж его взять.
Бунн взял велосипед, прислонённый к забору. Наступив одной ногой на педаль, разогнал его и попробовал запрыгнуть в сиденье на ходу. Это у него получилось, но велосипед заходил ходуном, еле удерживая равновесие, из-за того, что ефрейтор еле перекинул свою ногу. Ещё и стукнувшись коленом об сиденье. Ещё пара метров и велосипед начал заваливаться на бок. Карл и сам удивился, что успел соскочить с него. Немцы, кроме Ульбрихта, рассмеялись, тыча в Бунна пальцем. Мальчишки на заборе тоже. Даже полицаи. Пряча улыбки поотворачивались в стороны.
– Эй, приятель! – закричал на него Ульбрихт. – Ты мне так колёса погнёшь. Как я потом на нём ездить буду? Это тебе не машина. Здесь нужны два колеса и голова ездока. Катайся ка ты лучше на своей колымаге. Ха! Любой русский сможет ездить на велосипеде лучше тебя. А всё почему? Потому что они не гонятся за всякими автомобилями. Да они, наверное, автомобиль в жизни в этой деревне не видели. А вот на велосипед они просто сядут и поедут.
– Что ты несёшь! – возмутился ефрейтор. – Русские только и могут, что ездить на телегах. У них в технике вообще ни какого знания нет. у них даже танки картонные и горят за милую душу.
– А я и не говорю про серьёзную технику. Ты проверь. Пусть кто-нибудь русский прокатится на моём велосипеде, а ты постой в стороне и позавидуй. Я тебе говорю – русские только в сложной технике не разбираются, а с велосипедом управятся лучше тебя. Проверь.
– И кого ты предлагаешь посадить на твой велосипед?
– Да, хотя бы одного из тех двоих мальчишек.
– У них ничего не получится.
– Я предлагаю пари.
Немцы закачали головами в предвкушении зрелища. Пари – это интересно, особенно ели не ты его заключаешь. Ульбрихт протянул руку Бунну и задал цену:
– На пачку сигарет. Ты согласен, приятель?
Бунн покосился на велосипед, а потом на мальчишек.
– Согласен! – ударил он порукам.
– Эй, малтшик! – тут же закричал обрадованный Ульбрихт. – Ком хиа! Суда, суда ходить.
Адам Черевако решил помочь немцу. Он крикнул пацанам:
– Эй, хлопчуки! Подойдите к немцу. Он что-то хочет вам предложить.
Мальцы, спрыгнув с забора с интересом подошли к солдатам. Один из немцев подвёл к мальчику велосипед и что-то сказал по-немецки. Пацаны помотали головами, мол, не поняли ничего. Тогда немец похлопал по сиденью рукой, а затем очертил в воздухе круг и покрутил руками, словно вертит педалями. Один из мальчишек догадался, чего от него хотят, и кивнул головой, но повернулся к Адаму Черевако и спросил:
– Дядя Адам, кажется, немец хочет, чтобы я прокатился на велосипеде. Я прав?
– Я тоже так думаю, – пыхтя самокруткой, ответил полицай. – Садись да езжай.
И полицай подмигнул своему брату Фролу.
Тогда мальчик стукнул себя в грудь, потом пошлёпал по сиденью и, так же как до этого делал немец, очертил пальцем круг.
Немец довольный, что его поняли, закивал головой и произнёс:
– Я-а, я-а! Гуд! Карашо!
Мальчишка пожал плечами и вскочил в седло. Миг и он уже едет на велосипеде по кругу, а трое немцев стоят и аплодируют ему, свистят и одобрительно покрикивают, словно он артист какой-то, и показывает на сцене всякие умопомрачительные трюки. А друг Алёшка от зависти закусил губу. То-то теперь разговору будет у деревенской ребятни, мол, Ванька Давыдóвич на немецком велике рассекал. Зыко-то как!
Бунн в очередной раз чертыхнулся и полез в свой Опель. Он открыл бардачок и вытащил из него пачку сигарет. Долг чести. Он же заключил пари, проспорил, а, значит, обязан вернуть долг. Так заведено. Выпрямляясь, он прихватил с сиденья свой автомат.
– Эй, приятель держи, – сказал он Ульбрихту. – Ты честно выиграл этот спор.
Затем он повернулся к мальчишке, опозорившему его перед соотечественниками и перед этими русскими свиньями. Ванька, как раз, остановился посреди дороги, чтобы спросить разрешение покататься ещё чуточку.
Бунн вскинул автомат и выпустил короткую очередь по ненавистному русскому мальчишке. Одна из пуль попала в голову, и мальчик рухнул, не издав ни звука.
У Адама Черевако от неожиданности выпала цигарка из открытого рта. Алёшка Ясько, приятель убитого Ваньки, с криком убежал, перепрыгивая через забор. Из дома Лаврима выбежали офицеры и староста с пистолетами в руках.
Капитан Норхауз, осмотревшись и убрав пистолет в кобуру, позвал Карла:
– Бунн, чёрт возьми! Что здесь произошло?
– Господин капитан! Этот русский мальчишка хотел украсть велосипед у связистов. Вот я его и пристрелил. Норхауз посмотрел на связистов:
– Вы подтверждаете это, рядовой?
Ульбрихт посмотрел в глаза Бунна и чертыхнулся про себя. Чёрт с ним, с этим русским мальчиком – соотечественники дороже.
– Да, господин капитан. Так и было, – он подошёл к Бунну и запихнул ему в нагрудный карман пачку сигарет. – Держи свои сигареты. Мне расхотелось курить.
– Хорошо, тогда поехали, Бунн. У нас ещё много дел.
Они с лейтенантом запрыгнули в Опель. Карл завёл двигатель и поехал, пыля по деревенской улице. Связисты, торопясь похватали велосипеды и укатили в сторону Хоростово.
Семён Широкопыт вышел из оцепенения и выронил из рук хомут. На ватных ногах, что-то шепча себе под нос, он вышел со двора на улицу и, подойдя к мёртвому мальчику, поднял его на руки. Медленно, еле переставляя ноги, он понёс Ваньку через всю деревню к его, не знающим пока о своём горе, родителям.
5
Переписка оперативного управления генерального штаба сухопутных войск гитлеровской Германии с командованием группы армий «Центр» о проведении репрессий против мирных граждан в районе стн. Славное Толочинского района Витебской обл. 28-31 августа 1942 г.
Телеграмма оперативного управления генерального штаба сухопутных войск гитлеровской Германии командованию группы армий «Центр» о необходимости проведения репрессий в связи с нападением партизан на стн. Славное Толочинского района Витебской обл.
28 августа 1942 г.
Совершенно секретно!
Фюрер требует немедленного проведения операции возмездия в связи с нападением на стн. Славное с применением самых жестоких репрессивных мер.
О намеченных мероприятиях доложить.
Оперативное управление (1)
генерального штаба сухопутных войск
«Документы о преступлениях Адольфа Хойсвингера против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности». М , Iосполитиздзт, 1962. стр. 202
Телеграмма командования группы армий «Центр» в оперативное управление генерального штаба сухопутных войск гитлеровской Германии с просьбой разрешить начать репрессии против мирного населения за нападение партизан на стн. Славное Толочинского района Витебской обл.
30 августа 1942 г.
Совершенно секретно!
На основании телеграммы оперативного управления генерального штаба сухопутных войск № 11027/42 от 28.8.42, сов. секретно, сообщается:
Во исполнение приказа о проведении операции возмездия в связи с нападением на стн. Славное предусмотрено следующее: 100 сторонников партизан и членов семей последних в районе Славное, подозреваемых в участии или в содействии нападению, будут расстреляны. Их дома будут сожжены. О принятых мерах будет передано по радио с комментариями. Проведение этих мер подготовлено.
Просьба дать разрешение.
Командование группы армий «Центр»,
оперативный отдел
«Документы о преступлениях Адольфа Хойсвингера против мира, военных преступленияхи преступлениях против человечности», стр. 203.
Телеграмма оперативного управления генерального штаба сухопутных войск гитлеровской Германии командованию группы армий «Центр» с разрешением проводить репрессии против мирного населения за нападение партизан на стн. Славное Толочинского района Витебской обл.
31 августа 1942 г.
Совершенно секретно!
Основание:
Телеграмма группы армий «Центр», оперативный отдел, № 6744/42, от 30.8.
С намеченными мероприятиями согласен. О результатах доложить.
Оперативное управление (1)
генерального штаба сухопутных войск
«Документы о преступлениях Адольфа Хойсвингера против мира, военных преступленияхи преступлениях против человечности», стр. 204.
Из справки ЦК КП(б)Б о разрушении городов и сел и уничтожении мирного населения
Июнь 1942 г.
II. Оккупация Белоруссии […] Разрушение городов и сел
Германские захватчики с первого дня вторжения предают огню и разрушению сотни сел и городов Белоруссии.
Почти полностью разрушены, превращены в руины фабрики, заводы, культурные учреждения, жилые здания столицы Белоруссии – гор. Минска. По сообщению «Гамбургер Фремденблатт» от 21 февраля в Минске разрушено 85 проц. домов. По этому вопросу шведская печать сообщила следующее: 25 февраля 1942 г. (ТАСС) сожжены и разрушены целые кварталы в городах: Гродно, Лида, Волковыск, Барановичи, Витебск, Могилев, Орша, Полоцк и др.
Сожжены дотла и разрушены города: Жлобин, Рогачев, Чечерск, Шклов, Быхов, Туров, а также один из крупнейших промышленных центров Белоруссии – город Гомель.
На реке Припять около города Петрикова был потоплен немецкий пароход. Немецкое командование приказало открыть артиллерийский огонь по городу и город был почти полностью уничтожен.
Злодейское разрушение городов Белоруссии осуществлено по прямому указу Гитлера и его клики.
В приказе по 6 германской армии от 10 октября 1941 года указывалось: «Войска заинтересованы в ликвидации пожаров только тех зданий, которые могут быть использованы для стоянки войсковых частей, все остальное, в том числе и здания, должно быть уничтожено».
В статье, опубликованной в газете «Дейче Цейтунг ин Остланд», так называемый «генерал-комиссар Белорутении» Вильгельм Кубе прямо и цинично декламирует: «Крупные города Белорутении Минск, Витебск, Гомель, Могилев превращены в развалины. Нет необходимости восстанавливать эти города, так как город портит белорутина, потому что он привязан к земле».
В Любанском районе немцами сожжен известный всей стране колхоз-миллионер имени БОВО. Богатейшие фермы, замечательный колхозный поселок, средняя школа, клуб, больница, ясли, кинотеатр, электростанция – все предано огню, все уничтожено. Фашистское офицерье торопилось уничтожить колхоз, который всем своим видом, каждой колхозной постройкой, фермами, богатейшим урожаем свидетельствовал об огромном росте материального благосостояния колхозного крестьянства Белоруссии.
Сожжен колхоз-миллионер «Красный огородник» Минского сельского района – один из самых передовых колхозов республики; имущество предано огню, многие колхозники, включая женщин и детей, расстреляны. Сожжены также целиком колхозы Малашевка и Сельцы Гомельского района, Романовичи Добрушского района Гомельской области и сотни других колхозных деревень.
В июле 1941 г. сожжены деревни: Голощёкино, Застенок, Стриги, Навязки, Тесы Богушевского района.
3 мая 1942 года немцы, перейдя реку Западную Двину, сожгли дер. Слободу Суражского района.
По вопросу сожжения деревень немецкие приказы гласят следующее. Приказ по 512-му пехотному полку 293-й германской дивизии от 10 декабря 1941 года представляет собой изложение на 7 листах точнейшего плана последовательного уничтожения одной деревни за другой в районе расположения данного полка. В этом приказе, составленном по образцу, применяемому во всей германской армии, говорится: «Подготовка разрушения населенных пунктов должна производиться так, чтобы: а) до объявления об этом у гражданского населения не возникло никаких подозрений; б) разрушение могло начаться сразу, одним ударом, в назначенное время, в соответствующий день; в) в населенных пунктах нужно строго следить за тем, чтобы никто из гражданских лиц не покинул этого пункта, в особенности с момента объявления о разрушении».
В приказе командира 98-й германской пехотной дивизии от 24 декабря 1941 года говорится: «Имеющиеся запасы сена, соломы, продуктов и т.д. сжечь. Все печи в жилых домах вывести из строя закладыванием ручных гранат и сделать таким образом невозможным их дальнейшее употребление. Этот приказ ни в коем случае не должен попасть в руки противника».
Зверства и насилие немецких фашистов над мирным
населением на временно оккупированной территории
Белоруссии
Немецко-фашистские оккупанты проводят чудовищные насилия, грабежи, зверские пытки и издевательства над мирным населением.
Гитлеровцы совершают поголовную кровавую расправу по всей территории Белоруссии.
Инструкции и приказы германского командования цинично требуют от немецких солдат и офицеров массового истребления мирного населения.
Приказы, вывешиваемые оккупантами в советских городах и селах, предусматривают смертную казнь по самым разнообразным поводам: за выход на улицу после пяти часов вечера, за ночлег посторонних, за укрытие красноармейцев и партизан, за несдачу имущества, за попытки тушить пожар в населенном пункте, назначенном к сожжению, за передвижение из одного населенного пункта в другой, за отказ от принудительного труда и т.д. и т.п.
В штабе кавалерийской бригады СС штандартенфюрера обнаружена телеграмма № 37 от 2 августа 1941 г. конному отряду 2-го кавалерийского полка, в которой объявляется, что имперский фюрер СС и полиции Гиммлер считает число уничтоженных мирных жителей «слишком незначительным», указывает, что «необходимо действовать радикально», что «командиры соединений слишком мягки в проведении операций» и приказывает ежедневно докладывать число расстрелянных.
В приказе командира 254-й германской дивизии генерал-лейтенанта фон Бешнитта от 2 декабря 1941 года осуждается, как «беспечное благодушие» отдельных немецких командиров, что «старики, женщины и дети всех возрастов» передвигаются позади германских линий, а посему приказывается: «Стрелять без оклика в каждое гражданское лицо любого возраста и пола, которое приближается к передней линии», а также «возложить на бургомистров ответственность за то, что о появляющихся чужих лицах, в особенности о детях, немедленно сообщалось местному коменданту» и «немедленно расстреливать всякое лицо, подозреваемое в шпионаже».
В немецких инструкциях говорится: «Любое враждебное поведение населения, по отношению к немецким вооруженным силам и их организациям, наказывается смертью. Если партизана не нашли, следует взять заложников из населения. Этих заложников следует повесить, если виновники или их помощники в течение 24 часов не будут доставлены. В последующие сутки на этом же месте следует повесить удвоенное число заложников» […]
НАРБ. Ф. 4п. Оп. 33а. Д. 222. Л. 8–14. Копия.