Слово «железная» очень подходило нашей учительнице по истории Нине Степановне или Степаниде, как мы «ласково» её называли.
Дополнить «леди» не хотелось.
Убежденная коммунистка с фигурой квадрата, холодным взглядом и скрипучим голосом, напоминающий звук гвоздя по стеклу.
Она шла по коридору, а в классе уже стояла напряжённая тишина.
Страшнее урока истории для меня могла быть война или голод.
При ней было холодно, как в Тундре и одновременно жарко, как в Сахаре. По спине от страха ручейками стекал пот. А ладошки и ноги немели от холода.
Когда короткий толстый палец водил по журналу, средний пульс в классе был как у марафонцев во время забега. Учительский стол казался притихшим вулканом, готовым в любую минуту проснуться.
Почему-то всегда хотелось в туалет. Но страшнее было поднять руку, чем обделаться.
Тот случай, когда 40 здоровых детей в классе завидовали одному больному, который лежал в больнице с двойным сложным переломом.
И всё потому, что через секунду кому-то нужно будет идти к доске отвечать.
Все с сочувствием посмотрели на меня. Не сразу поняла, что назвали мою фамилию. Класс облегченно вздохнул.
Почувствовала, что разучилась ходить, говорить и даже дышать. Добрые одноклассники, перекрестив мне спину, пинком подтолкнули к доске.
Степанида смотрела не моргая. Так смотрит анаконда в зоопарке, я помню.
— Расскажите нам основные черты империализма, характерные для России, отмеченные В.И.Лениным, — с эмоциональностью алюминевой ложки проскрипела Нина Степановна.
Каждое слово по отдельности казалось знакомым. Мозг завис в перезагрузке. Видимо скачивал обновление.
— Концентрация производства и капитала, создание монополий, — услышала я свой голос мышонка из сказки Маршака.
— Не слышу! — резким контральто, способным заглушить взлетающий самолет произнесла Степанида.
— Слияние банковского капитала с промышленным, — голос, готовый вот-вот сорваться, прозвучал чуть громче. Сердце работало на износ.
Невероятно, но на уроках истории время замедлялось. Солнце заходило за тучи. Вокруг всё затихало, как будто готовилось к урагану Катрина.
— Садитесь! — прозвучал приговор, и я почувствовала себя самым счастливым человеком на свете.
Когда рядом с Ниной Степановной удавалось извлечь из недр памяти хоть что-то из заученного, это была победа почище олимпийской.
Моя память та ещё хитрюга. Всё, что годами запихивала туда преподаватель истории, благополучно заархивировала и спрятала подальше.
Зато образ железной неледи хранит до последней перламутровой пуговицы.