Мехсети Гянджеви, выдающаяся азербайджанская поэтесса конца XI начала XII веков, является ярким представителем Азербайджанского и Мусульманского Возрождения, представителем новой городской поэзии, воспевающей в своих стихах образы обитателей квартала городских ремесленников, поэтов, певцов и мутрибов. Мехсети во всем первая. Она первая из известных азербайджанских поэтесс, первая шахматистка, первая знаменитая азербайджанская музыкантша и вполне вероятно и первая женщина-композитор. Мехсети -ханум родилась приблизительно в 1089 году в городе Гяндже и дожила до глубокой старости. Звали ее Маниджа, имя же Мехсети было ее поэтическим псевдонимом. Существует несколько легенд о происхождении этого псевдонима. Согласно одной из них, в беседе с Султаном Санджаром Маниджа, якобы, как-то сказала, что в его блестящем окружении она самая маленькая и незаметная, на что Султан возразил: «то мех-хасти» («ты самая большая (фарс.)»). «Мех-хасти» превратилось в «Мехсети» и осталось ее псевдонимом. По другой версии «Мехсети» состоит из двух слов «Мех» и «Сати», что значит «великая госпожа». И, наконец, предполагается, что слово это состоит из слов «Мяхсети» («Луна Госпожа») (У Низами аналогично «Мехин Бану»).Мехсети получила хорошее образование, и как видно из ее произведений, она успела побывать в следующих городах и областях: Рум, Мерв, Балх, Нишапур, Герат, Гянджа, Хорасан, Ирак, Зузан, Аррани др. Некоторое время она находилась при дворе великого Султана Санджара. Участвовала на его приемах и литературных меджлисах. Согласно преданиям, внимание Санджара она впервые привлекла экспромтом сказанным рубаи о неожиданно выпавшем снеге: небо послало тебе серебряный ковер, чтобы конь твой не испачкал свои подковы. В награду она получает от него имя «Мехисти» («Величайшая») и становится его приближенной. Значительную часть жизни она провела в Гяндже, где участвовала во дворцовой жизни Султана Мухаммеда и его сына Султана Махмуда.
Основные сведения о жизни великой поэтессы все биографы берут из дастана XIII века «Мехсети и Амир Ахмед», рукописи которого хранятся в институте Рукописей Азербайджана, в Стамбуле и Лондоне.
После смерти отца Мехсети переезжает в Гянджу и поселяется в квартале Харабат.Из дастана следует, что к двадцати годам Мехсети своей образованностью, красотой, красивым голосом и поэтическим талантом успела завоевать авторитет и любовь во многих странах мусульманского мира. Послушать пение Мехсети в Харабате в Гянджу приезжают издалека и знать и купечество. Не остается в стороне и правитель Гянджи, которого в дастане зовут Шахом Гянджи.Ее часто приглашают во дворец. Здесь Мехсети предстает в новом свете. Она не только пишет стихи, поет, играет на многих инструментах, она еще и преподает музыку и танцы.С точки зрения знакомства с музыкой и музыкальной средой того времени интересно описание приема, устроенного Шахом - Гянджи в честь Мехсети, на котором музыка исполнялась на следующих инструментах: чанге, уде, барбате, абришами, нейе и танбуре. Далее в «Дастане» говорится, что Мехсети была самым сильным игроком в шахматы в Гяндже. Описывается партия на приеме у Шаха - Гянджи между ним и Мехсети.
Мехсети переживает мужа на два года. Она его так долго оплакивает, что к концу жизни слепнет.В «Дастане» указывается, что похоронена она рядом с Низами Гянджеви. Действительно, когда в 1923 году могила Низами была вскрыта с целью перезахоронения его на почетное кладбище Шах - Аббасской мечети, рядом с могилой поэта было найдено захоронение женщины. Академик Араслы не исключает возможности знакомства этих двух выдающихся личностей, хотя время их жизни трудно свести, и даже приводит стих Низами, который, может быть, обращен к нашей поэтессе:
Уж раз ремесло твое - быть музыкантом,
Я звуков высоких и низких желаю.
Басмой лук бровей не натягивай грозно
До самых ушей! Шли стрелу! Ожидаю.
Ты знаешь, что жить без тебя я не в силах.
Ты жизнь мою хочешь, бери же, - бросаю!
Я вижу: удачи я жаждал напрасно, -
Я вздохом последним тебя призываю.
Тебе Низами отдает свою душу, Прими - как страдания я принимаю.
Рубай Мехсети Гянджеви близкие по форме к народным стихам и глубокие по своему философскому содержанию оставили глубокий след в поэзии Азербайджана и всего Востока. Многие исследователи считают их близкими к рубай Омара Хайама, однако большинство современных литературоведов склонно относить их, скорее, к школе азербайджанской поэзии, заложенной Катраном Тебризи и Изатдином Ширвани.
В книге Мəһсəти Ҝəнҹəви, Рүбаилəр, Г. Араслы «Мəһсəти ханым вэ Рүбаилəр». Бакы - 1957; Мəһсəти Ҝəнҹəви. Рүбаилəр. Ҝəнҹлик. Бакы - 1981, Э. Ахмедов. Арабо-Мусульманская Философия Средневековья. Баку - 1980; В книге Азэрбајҹан классик əдəбијјаты китабханасы. II чилд. Teјмyp Кəримов, «VII-XII əсрлəрдə Азəрбајҹан ше'ри». «Елм». Бакы - 1989; И. П. Петрушевский. Ислам в Иране в VII-XV веках. Издательство Ленинградского Университета 1966; Рафаел Һүсејнов. Мəһсəти неҹə варса. «Јазычы». Бакы - 1989; З. А. Кули-заде. Из истории Азербайджанской философии VII-XVI вв. Баку - 1992: Джавад Нурбахш Таверна среди Руин. Москва - 1992. [137-138]
ЧИНГИЗ КАДЖАР "ВЫДАЮЩИЕСЯ СЫНЫ ДРЕВНЕГО И СРЕДНЕВЕКОВОГО АЗЕРБАЙДЖАНА"
Издательство " Азербайджан"
Баку — 1995
В молитве пустосвята что за прок?
В бальзаме после яда что за прок?
Когда душа запятнана пороком,
В опрятности наряда что за прок?
Моя судьба – судьба степной травы,
Вокруг – безводье, высохшие рвы…
Что пользы в поученьях осторожных,
Когда уже лишишься головы!
*
Тем, кто любовь сполна изведать мог,
Не совестно ль вздыхать: «Мой жребий плох»?
Я спутника искала всю дорогу –
Им стал в итоге собственный мой вздох.
*
Земля в меня вселяет страх опять,
Везде могильный вижу прах опять.
Наш круглый мир, клешнями неба сжатый,
Кровавым блюдом впору бы назвать.
*
Мой шапочник смышлён и остроглаз,
Он шапки шить атласные горазд.
Из сотни лишь одна хвалы достойна,
А я хвалила каждую сто раз.
*
Румяный хлебопёк возник в окне,
С улыбкой подает лепешки мне.
Как тесто, поизмявши мою душу,
Теперь ей место ищет на огне.
*
Я мимо дома твоего, мой друг,
Брела уныло – одолел недуг.
Любовью чашу думала наполнить,
Забылась я – сосуд разбился вдруг.
*
Меня сдружила с горем красота,
Я стала, словно золото, желта.
Я часто пью вино, но только лаской
Твоею опьяняюсь иногда.
*
Для встречи этот персик – лишь предлог,
Кумир фисташкоуст и яблощёк.
Порой в моих глазах миндалевидных
Блестит слеза, как виноградный сок.
*
От постоянства ты далёк, я знала,
Готов переступить зарок, я знала,
Начнёшь любовью – завершишь враждой, –
Конец я знала с самого начала.
