– Евгений Германович, как вы считаете, что заставляет современных писателей, в том числе и вас, обращаться к весьма отдаленному прошлому?
– Когда человек пишет на историческую тему, то пишет — если это серьезная вещь — не об истории, а о современности. Только это определение современности отрицательным путем: речь идет не о том, чтó есть современность, а том, чего в ней нет.
Например, те сильные чувства, о которых авторы применительно к современности просто стесняются говорить, в полной мере можно развернуть только на древнем фоне. Чем меньше Лавр, герой моего романа, соответствует современности, тем, может быть, больше она в нем нуждается.
– В одном из интервью вы говорили, что относитесь к своему творчеству, в частности к роману «Лавр», не как беллетрист или ученый, а как древнерусский человек. Что это значит?
– Когда я пишу, я менее всего филолог; филолог я тогда, когда перечитываю уже созданный текст и исправляю ошибки, несообразности — композиционные, лексические, какие угодно. Но когда пишу роман, я действительно в определенном смысле древнерусский человек.
Особенность «Лавра» в том, что там присутствуют два сознания. Одно — средневековое, которое я не просто реконструирую, я его впитал: когда занимаешься 30 лет древнерусской литературой, поневоле возникает профессиональная деформация, ты начинаешь смотреть на мир немножко с точки зрения авторов текстов, которые исследуешь.
Недавно я понял, что в своей жизни читал по-древнерусски больше, чем по-русски! Этот опыт есть не у всех, и он, разумеется, накладывает отпечаток. Но с другой стороны, за древним сознанием выглядывает вполне современное, потому что сам я смотрю на мир двумя глазами: древнерусским и современным.
– Академик Гаспаров уверял, что, когда мы читаем стихи Пушкина и думаем, что все в них понимаем, мы тешим себя иллюзией — слишком поменялся строй мыслей за прошедшие двести лет.
– Это справедливо.
– Как же вам удается смотреть на мир «одним глазом» древнерусского человека?
– Древняя Русь стала моей повседневностью, поэтому я до некоторой степени представитель древнерусской литературы. И, пожалуй, я был бы неплохим древнерусским писателем, доведись мне родиться в то время; я знаю, как это делается. Но я не нахожусь в Древней Руси, да и не хотел бы в ней находиться. Каждому дано его время, и каждому надо реализовываться в своем.
– Ваш роман «Соловьев и Ларионов» был переиздан на волне успеха «Лавра». Как вы можете объяснить, почему ваш первый роман практически не прозвучал, а второй прозвучал сразу очень громко?
– С мнением, что моя литературная жизнь началась с «Соловьева и Ларионова», я уже сталкивался и неоднократно уточнял его в том смысле, что до этого я тоже печатал кое-что. Был у меня, в частности, публицистический роман «Похищение Европы».
Эти ранние вещи я не отношу к числу удач, так что отсчет своих серьезных текстов я начинаю действительно с «Соловьева и Ларионова». Этот роман — своего рода детектив, выясняющий отношения между исследователем и тем, что он исследует. Один из лейтмотивов романа — «что бы человек ни исследовал, он исследует себя». Как пел Гребенщиков, «мы поем о себе, о чем же нам петь еще?».
Даже Михаил Шемякин, когда иллюстрировал эту книгу, неожиданно для меня связал Соловьева и белого генерала Ларионова, реконструкцией жизни которого он занимается, колючей проволокой. Получился хороший символ связи исследователя и его темы.
Это книга о том, как человек взрослеет, пытается реализовать себя и понять себя через предмет своего исследования. И хотя формально эта книга об исследователе, она рисует модель самореализации в любой другой области.
К слову, в кругах специалистов «Соловьев и Ларионов» вполне прозвучал. Более того: после одной из премий Владимир Маканин сказал мне, что, на его взгляд, этот роман должен был победить, но ему не хватило «имени» — то есть известности автора. Так что до некоторой степени «Соловьев и Ларионов» оказался трамплином к успеху «Лавра». А Владимир Семенович заметил мне, что ставит этот роман выше «Лавра».
В написанных мною текстах есть многое, что мне уже не близко, особенно публицистические вещи, потому что человек меняется, фантастически меняется. Но «Соловьев и Ларионов», когда я готовил новое его издание, в целом меня устроил.