(этот Серый Менестрель, понимаете, он моей подруге приснился однажды. Проклятие на нём лежало такое: пока кто-то не дослушает его песню до конца и не похвалит его пение - он так и будет бродить по дорогам, а с ним его сестра, превращённая в лютню. Беда лишь в том, что никто не может дослушать его песню)
Я стоял на развилке поздним осенним вечером. Дождь уже насквозь пропитал накидку и просачивался за шиворот. Но я бы не свернул к таверне, если б не лютня. Она могла отсыреть, а это всегда слишком болезненно для неё и для меня. У нас словно язык отрезают, знаете ли, а это не очень приятное ощущение.
Таверна светила ласковыми желтоватыми огнями, и я подумал - бросить лютню тут, одну, войти и погреться, просто погреться, как самый обычный путник, и тут она застонала в своём чехле. Словно нож в сердце - этот тихий звук. Нет, сестрёнка, не плачь, мы войдём туда вместе и попытаемся в сотый раз.
Ох в сотый ли? В тысячный ли? Или уже в стотысячный? Ведь мы с лютней уже знали, что будет всё то же самое.
Мы знали, что нам дадут обсохнуть, плеснут медовухи в кружку, положат еды в миску - а потом давай играй. Зря что ли за спиной эту штуку таскаешь? Я пытался отговориться, много раз пытался, но это сильнее меня. К тому же — надежда...
Надежда ужасная штука. Иной раз она челюсти словно ножом отмыкает, пальцы заледеневшие к струнам лютни пристраивает, и играешь-поёшь. Каждый раз глядишь - вдруг случится чудо?
Но чуда не происходит. Они засыпают, едва первая же мелодия доходит до середины. Дальше можно и не играть. Они будут спать до рассвета. Можно ограбить или убить, но мы с лютней никогда до такого не доходили. Я только ел и искал уголок посуше да потеплее, чтобы немного поспать. Надо было уходить, пока они не проснутся, и мы уходили. Лютня будила меня тихим звоном струны. И снова в путь.
Вот и в этот раз... если б не дождь, я бы пошёл к городу. Вошёл бы в него в темноте, приткнулся бы где-нибудь под забором. Или забрёл бы в лавку, купить хлеба, и устроился бы в ночлежке для нищих. Много ли мне надо?
Но дождь пропитал весь мир насквозь, словно губку, и в этой сырой полумгле окна таверны казались столь манящими и желанными.
Я вошёл. И что-то словно под дых ударило: неладно тут.
Дым. Боль. Страх. Двое - на высокой стойке, с пистолетами, целятся в мычащих от отчаяния посетителей. Ещё трое обшаривают трактирщика. Его толстая то ли жена, то ли помощница лежит поперёк стола — кажется, ещё живая, но в спине нож, и кровь расплывается уродливым пятном по светлой ткани...
— А, менестрель!
Кто-то толкнул меня сзади. Я и не заметил, что у дверей стоял ещё один головорез.
— Как вовремя! А у нас тут веселье! Отожги-ка нам польку пошустрее, ну? - крикнул один из тех, кто стоял на стойке. — А вы долго ли будете мычать да телиться? Выворачивайте карманы, пропойцы! Нынче наш брат разбойник гуляет! — надрывался он.
Его товарищ уселся на стойку, зубами выдернул из бутыли пробку и принялся глотать вино.
Запахло сивухой.
— Ну? Что встал? Дрынькай давай, а не то пришибём тебя вместе с твой лютней! Чего обнял её как девку? Давай играй, — рявкнул первый разбойник и выбил каблуками по стойке замысловатую дробь.
До того ли, чтоб играть? Но это всегда было сильнее меня. Я прислонился спиной к столу, на котором лежала умирающая женщина. "Прости, — подумал я, — мы не сумеем тебе помочь! Я ведь не волшебник и не лекарь!" Прижал к груди лютню — как девку? Нет, словно сестрёнку любимую. Не плачь, малышка, сейчас мы сделаем что-то важное. И, наверно, придётся руки замарать, чтобы не ушли эти шестеро разбойников от расправы. Мне не хочется думать о том, что мне предстоит с ними сделать - я взял первый аккорд и запел.
Они всегда начинают засыпать после первого куплета. К середине песни обычно уже все спят. Остановиться я могу лишь тогда, когда закончится песня, а потом надо уходить. Если я останусь слишком надолго, если задержусь после восхода солнца, все они умрут.
Так сказала ведьма, и я ей верю. Мне не хочется проверять.
Она заколдовала меня и мою сестрёнку когда-то давным-давно. И пока нас кто-нибудь не похвалит за наше мастерство — мы не сможем избавиться от проклятия.
Вот так-то.
Мне предстояла отвратительная работа. Я мог бы просто связать этих негодяев, но я боялся, что, проснувшись, они сумеют освободиться. Поэтому я одного за другим вытаскиваю спящих на расстеленной занавеске во двор и складываю в сарае. Мне придётся ждать с ними рассвета. А потом мы с моей сестрёнкой уйдём.
Но на этот раз у меня всё-таки есть надежда, что кто-то перед тем, как уснуть, поймёт, что произошло, и оценит нашу с ней работу. Наше мастерство.
Я уходил ранним утром, убедившись, что разбойники не проснутся, и меня изрядно тошнило от того, что я сотворил. Но в таверне просыпались люди, суетились, перекликались голосами испуганных детей. Хлопали окна и двери, и вдруг кто-то проскакал мимо сарая, крича, что приведёт лекаря.
Что ж, вот и всё. Нам нечего больше было ждать. Я поудобнее пристроил за спиною чехол с лютней и двинулся к развилке.
— Постой, менестрель, — услышал за спиною чей-то взволнованный голос.
И обернулся.