Мама рассказывала, что мой отец был фантастическим человеком. Разглядывая старые чёрно-белые фотографии, ничего фантастического я не находил. Изо всех сил пытался найти, но ничего не получалось. Две руки, две ноги. Роговая оправа очков. Причёски вот всегда были разными, это да. Он носил и длинные волосы, и короткие и даже ходил лысым. Лысым он ходил в армии. Два года. Служил, кажется артиллеристом где-то на Дальнем Востоке. Оттуда слал маме письма, которые при переезде потерялись. Сохранилась лишь высохшая веточка болотного багульника. Её мама хранила в большом энциклопедическом словаре.
Словарей у нас было много. Они занимали несколько полок. Были большие англо-русские словари. Были немецко-русские. С Германией маму связывала работа. Поэтому обычным словарём она не ограничивалась. На полке стоял увесистый синий кирпич немецко-русского политехнического словаря. Рядом красовался словарь специальных терминов по радио. Там же были и медицинский словарь, и словарь по химии. Все немецко-русские.
Отдельно стоял том большого энциклопедического словаря, в котором и лежал багульник. Этот том был самой большой книгой, что я когда-либо держал в руках. Тяжёлой, громоздкой и одновременно удобной. Мне нравилось бездумно листать в ней страницы и читать незнакомые слова. «Эсхатология», «Десмургия», «Космология». Слова бессистемно складывались в моей голове.
Рядом с энциклопедией притаились географический, биологический, философский и лингвистический словари. Главной же книгой для меня должен был стать толковый словарь русского языка. Помню даже фамилию автора – Ожегов. Мама всегда говорила, что любой язык это богатство народа. Человек умеющий пользоваться языком никогда не будет беден. Я ей верил. В шесть лет сложно не верить маме.
Любимой книгой в том возрасте у меня была «Почемучка». На ней схематично с помощью точек был изображён слон. Так это млекопитающее животное с хоботом стало у меня ассоциироваться с любопытством. Помню, что когда слышал поговорку: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», то сразу представлял Варвару с длинным хоботом. Я знал, что у людей нос иначе устроен, но ничего не мог поделать со своей фантазией.
Не помню, что б я не умел читать. Такое ощущение, что как только родился так сразу и умел. Хотя это, конечно же, не так.
Родился я в посёлке, во всяком случае, так написано в моих документах. Но мама всегда говорила, что я городской. Впрочем, какая разница-то? В любом случае моя детская жизнь состояла из двух миров. Городского и поселкового. Был один, а стало два. Так случилось благодаря отцу.
Этот фантастический человек взял и умер перед новым годом в декабре 1986 года. Его хоронили в мёрзлую землю. Люди, которые рыли могилу наверняка устали. Копать могилу и летом дело непростое, а зимой так подавно. Когда отца несли по кладбищу, то на его лицо падали снежинки и не таяли. Нетающие снежинки на лице отца казались маме самым страшным из всего, что ей приходилось видеть прежде. Я естественно ничего этого не видел. Мне было всего-то два года. В ту пору я умел ходить, спать, есть и орать когда приходила пора менять колготки. Как и все советские дети, я ходил в колготках. Ещё я любил играть в железную дорогу, которую купил мне отец.
Бабушка часто и подолгу меня рассматривала, шевелила губами – так она беззвучно читала молитвы. А потом произносила что-то вроде: «На кого же ты нас оставил». Видимо во мне она видела своего сына. То есть моего папу. Воспоминания эти какие-то подслеповатые и иногда мне кажется, что я их сам выдумал.
Яркие воспоминания начинаются с конца 80-х, когда мы уехали жить из посёлка в город. Разница-то была колоссальной, ведь в городе были светофоры, троллейбусы, большие магазины со строгими продавщицами в белых колпаках. Но если честно я никакой разницы не ощутил. Либо ощутил и тут же забыл.
Мама устроилась работать в педагогический институт. Устроилась через своих знакомых, которых оказалось неожиданно много. Любому институту полагалось иметь в своём распоряжении общежитие. Так мы и оказались в просторной угловой комнате на первом этаже общежития номер три. Нас туда поселили временно, скоро, буквально вот-вот должны были начать строить какой-то дом для преподавателей. И конечно матери-одиночке с маленьким ребенком там полагалась бы квартира. Просто надо было чуть-чуть подождать. Это чуть-чуть растянулось в двузначные цифры лет прожитых в общежитии для иностранцев.
Насколько я помню, в конце 80-х преподаватели занимали только два этажа. Да и то, лишь в одной башне - общежитие состояло из двух. Всё остальное пространство было отдано кубинцам, полякам, иракцам, вьетнамцам и ещё десятку разных народностей. Подселение преподавателей было вынужденной мерой, ведь как я уже сказал, скоро должны были начать строить новый дом. Но почему-то никак не начинали.
По вечерам преподаватели собирались играть в волейбол. Дядя Женя похожий на типичного советского инженера, да он им почти и был – преподавал что-то сложное на физмате. Как-то я был у него в комнате. Она вся пропахла железным запахом вывернутых кишками наружу телевизоров, радиоприёмников, проигрывателей и магнитофонов. Будучи человеком любопытным, дядя Женя увлекался починкой аппаратуры. К нему несли всё, что имело провода и работало от подключения в розетку. По комнате щедро были разбросаны транзисторы, аккумуляторы, лампочки, какие-то светодиоды и провода. Стол венчал его величество паяльник, рядом покоилась янтарная канифоль. В потолок мудро дымилась сигарета. Перешагивая пучки проводов, я подумал, что они напоминают червей. Перешагивать следовало аккуратно, потому что они могли зашевелиться и удушить меня. Повезло. Меня никто не удушил.
Невероятно кудрявый и черноволосый дядя Гена с иняза. Он жил с женой и сыном. В его жилище был казарменный порядок, слегка раскрашенный уютом в виде цветов на подоконниках и стопках книг, которые раскладывала повсюду его жена. Не помню, что именно она преподавала, но, кажется что-то на биофаке.
Ещё был дядя Володя преподававший экономику и точно был кто-то ещё, но эти пришлые люди жили не в общежитии и я их не знал по именам.
Волейболисты делились на две команды, а я с мамой сидел на скамейке с облупившейся краской и болел за наших. Наших и представляли дядя Женя, дядя Вова, дядя Гена и их пришлые коллеги.
Против них играли пёстрые студенческие сборные. Игры сопровождались весёлыми вскриками, звонкими хлопками и какими-то бесконечными шутками над которыми все смеялись. Я тоже смеялся, хотя ничего и не понимал, но мне было радостно, внутри разливалась счастливая теплота то ли от причастности к чему-то важному, то ли от детской чувствительности. А ещё я знал, что после игры мама обязательно купит мне мороженное. И обязательно в вафельном стаканчике.
Первым моим другом и одновременно подругой стала Яна. Она жила выше этажом. Её папа дядя Вова носил строгую лысину и очки. Преподавал он, как я уже сказал что-то связанное с цифрами. Мама Яны, невероятная кудрявая блондинка тётя Арина окончила иняз и так там и осталась работать после распределения.
Мне нравилась тётя Арина. Она всегда звонко хохотала, могла выругаться матом и запросто употребляла хлёсткие словосочетания вроде «сиськи как вымя» или «хрен с горы». По комнате она ходила всегда в каком-то лёгком халате, который подчёркивал её тогда ещё упругие бёдра и округлую грудь. Собираясь в институт вести пары, она облачалась в блузку и облегающую юбку. Кажется, тётя Арина была первой женщиной в моей жизни, на которую я обратил внимание именно как на женщину.
Однажды в передаче «Песня года» появилась развязная Маша Распутина. Я бы и не заметил её появления, если бы тётя Марина едко не прокомментировала выступление.
- Вырядилась блин. Как проститутка. – На Распутиной было короткое красное платье и какая-то шляпка. Шляпку простить было можно. Платье нет. Оно было слишком коротким. Моя мама и тётя Арина если и носили платья, то только те, что скрывали коленки. И они точно не были красного цвета. Так этот цвет стал с детства ассоциироваться у меня проститутками. Позже, видя дедушек и бабушек под алыми верноподданными знамёнами, я всегда вспоминал Распутину. Она же стала второй женщиной, на которую я обратил внимание как на женщину. А песню, которую она пела, я не запомнил.
Чаще всего с Яной мы играли в её комнате. Поскольку отец у неё был доцент то он смог выбить своей семье целых две комнаты. Играли мы во что-то незамысловатое и простое. Во что могут играть пятилетние дети? Вот в это и играли. Укладывали спать плюшевых зайцев, изображали, что отводим кукол в детский сад, строили из кубиков неустойчивые домики. Ещё нам разрешали смотреть мультфильмы по телевизору. Тогда их показывали редко.
Телевизор у Яны меня поражал. Он был большим и самое главное цветным. Пёстрым утёсом он громоздился на тумбочке, в ящиках которой лежали журналы с выкройкой. Тогда все женщины что-то бесконечно шили. Наш же с мамой телевизор был чёрно-белым, и стоял в углу на тоненьких ножках, напоминая разжиревшего таракана. Антенна могла зашевелить строгими усами. Под телевизором лежала исключительно пыль.
Нравилось мне и устройство балкона у Яны. Наша лоджия была отгорожена от внешнего мира решёткой. Янин балкон выводил на крышу пристройки к общежитию, которая была полна чудес. Мы часто выбирались туда и бродили в поисках монет. Приезжие иностранцы зачем-то раскидывали из своих окон самые невероятные предметы. Чаще всего это были окурки, женские тампоны и использованные презервативы, но иногда встречались монеты. Монет было мало. Улов из одной в неделю мы считали с Яной большой удачей.
Вторым моим другом был Вадим. Сын дяди Гены с нескладной фамилией Хейфец. Вадим был старше меня, но иногда видимо от какой-то ещё неведомой мне тоски по ушедшему детству приносил мешок со своими солдатиками и играл со мной. От него я узнавал полезные слова. Например, «чувак» и «жопа» я точно услышал от Вадима. Кроме солдатиков у моего старшего друга была ещё крепость, склеенная из спичечных коробков. Её он ко мне не приносил. Что бы увидеть крепость, надо было идти к нему в гости. Каждый раз меня встречали новые изменения в фортификации. Вадим то пристраивал очередной бастион, то сооружал новую башню в своей цитадели. Работал он без чертежей, что категорически не одобрял его отец дядя Гена.
Когда-то ещё до учёбы в институте дядя Гена отслужил два года в стройбате. Служба у него проходила в Афганистане. Об этом времени, по словам Вадима, отец вспоминал с улыбкой. Хотя без улыбки я дядю Гену вообще никогда не видел. Мне кажется, ему нравилось абсолютно всё. И работа, и семья, и волейбол летними вечерами и настольный теннис зимой.
В теннис собирались играть в той пристройке, на крышу которой мы совершали с Яной вылазки за сокровищами. Играть собирались и преподаватели и студенты. Студентов было всегда много и они шумели. Шум умели прекращать только вахтёрши и дядя Гена. Он, улыбаясь, объяснял афганцам на их же языке, кто с кем будет играть. Так же весело он мотал своей кудрявой головой и грозил пальцем студентам из Сомали и Кубы.
- Абдула, ты не прав. Сейчас очередь Али, потом уже ты.
- Нэт. – Абдула возмущался, пробовал переходить на свой родной язык, но в ответ слышал лишь задорный смех. Смех у дяди Гены был заразительным и в итоге все начинали дружно хохотать. Абдула махал рукой и соглашался, что сейчас не его очередь брать ракетку. Я тоже хохотал вместе со всеми, видимо Абдула это заметил, трудолюбиво запомнил, переварил в своих лихих сомалийских мозгах и решил мне отомстить.
Пожалуй, из всех тех студентов, которых я запомнил из детства, Абдула был самым ярким и невероятным. Высокий, худой, но не тощий, похожий на баскетболиста он любил щеголять в белоснежном костюме и белых туфлях. Кожа на них хрустела, каблук уверенно чеканил каждый шаг. В карманах отглаженного пиджака водились жвачки, что, несомненно, было одним из проявлений чудес. Сигареты он не курил, но всегда наготове держал пачку и зажигалку. Зажигалки тогда были редкостью. Все предпочитали спички с надписью Череповец. Так и представляется сразу череп, который их выстругивает своими зубами и обильно поливает жидкой серой из ушей. И сигаретами и жвачками студент из Сомали часто угощал окружающих.
От Абдулы всегда пахло каким-то странным одеколоном. Ни у кого такого запаха не было. Даже у франта дяди Гены, который добывал средства гигиены через своих бесчисленных знакомых в какой-то далёкой ГДР. Если Абдула играл в волейбол, то переодевался в какой-то кричаще фиолетовый костюм. Он носился по площадке, взбивал вулканы из песка и лупил по мячу так, что мне казалось, кожа на нём вот-вот треснет.
Часто я видел, как Абдула подтягивается на турнике. Длинная чёрная жердь в фиолетовом костюме быстро мелькала туда-сюда. Он напоминал чем-то иглу в строчащей швейной машинке. Сил и неутомимой энергии в нём было какое-то неисчерпаемое количество. Самое же удивительное, что Абдула предпочитал общению с соотечественниками дружбу с местными студентами. Он гулял в окружении бледных на его фоне Маш и Серёж. И даже самые высокие из них были ниже его на полголовы.
- Аккуратнее. – Я влетел в сомалийца торопясь на улицу. Меня ждала спортивная площадка. Вечером-то её как всегда займут игроки в волейбол, а сейчас после обеда я мог остаться там один. И вся площадка принадлежала бы только мне.
- Простите.
- Ничего страшного. А хочешь, фокус покажу?
- Фокус?
- Иди сюда. – Абдула поманил меня своим длинным черным как нефть пальцем к лифту. Видимо он только что спустился со своего этажа и двери ещё не успели закрыться. – Заходи, не бойся. – Я прошмыгнул у него под рукой и оказался в коричневом лифте. Только попав внутрь передо мной, открылось невообразимое. В лифте я находился в полном одиночестве. Прежде такого со мной не случалось. Но главное Абдула собирался показать мне какой-то чудовищный фокус. – А теперь прощай. Лифт унесёт тебя через крышу, и ты улетишь как Гагарин в космос! - Он нажал кнопку девятого этажа и двери начали закрываться. Последнее что я увидел, были белые как молоко зубы Абдулы – он всегда улыбался широко, открыто и естественно. И уже через захлопнувшееся двери сквозь лязг шестерён до меня донесся его смех, который постепенно растворился в монотонном гуле поднимающегося в космос механизма. Ведь именно туда меня запустил веселый сомалийский студент.
Кажется, это был первый раз в жизни, когда я по-настоящему испугался. Страх раскрыл свои ласковые объятия и принял меня полностью. Словно неумелый и неопытный пловец я начал в нём барахтаться и захлёбываться. И уже собираясь в отчаянии завыть, я увидел, как передо мной распахнулись двери – приехали, полёт окончен. Глянув на спасительную девятку, я вспомнил, что в общежитии именно столько этажей. Осознав, что полёт в космос временно отменяется, я выскользнул из лифта.
Девятый этаж был полной копией нашего первого с той только разницей, что вместо бетонной лестницы вверх шла железная - она вела на крышу. Повинуясь какому-то неведомому доселе инстинкту, я начал подниматься по ней. Металлический звук моих шагов разнесся эхом куда-то вниз. Преодолев два пролёта, я обнаружил дверь. Дверь была необычно маленькой. Словно предназначалась не для взрослых людей, а каких-то гномов или детей. Распахнув её, я перешагнул порог, и передо мной открылась крыша, густо перетянутая проводами. Между проводами росли грибки вентиляции. Неслышно ступая по рубероиду, я приблизился к краю и посмотрел вниз. Всё было маленьким и словно игрушечным. Лавочки стали размером с домино, квадрат площадки теперь умещался в мою ладонь. За площадкой начинались соседние дома похожие на большие кубики, потом растекалась зелень парка, и дальше до самого горизонта медленно тянулся город. Вместе с ним так же медленно тянулось, словно куда-то плыло моё детство.