КАТ
Время, видать, каяться.
Какое же имя было у неё?
Я задумался, выйдя из вокзала, где по громкоговорящей связи сообщали, что на третий путь прибывает скорый поезд Москва-Хабаровск; на задах вокзала фистулой кричал маневровый.
Странно, что я забываю имена женщин, но обязательно помню какие-нибудь незначительные детали.
Остаётся в памяти даже запах их. Так было со мной не раз: встречу - помню всё в вплоть до запаха и родинки, кроме имени...
Потом что-то точно беззвучно щёлкнуло в моей голове со взбитой воском причёской, похожей на ирокез.
Я вспомнил: Поля.
Ну да - Поля, Полина.
Лина.
Я её звал по-разному, но чаще Лина.
Девочки с этим именем, говорят, чересчур критичны к себе. В ней это было - какая-то самоуглублённость, рефлексия и ранимость, которые я чувствовал и в себе, но скрывал и прятал от других.
Какой я был в девятнадцать лет?
Одна дама сказала:
- Красивый. Только немного похож на хулигана.
Я разрывался между тренировками, соревнованиями и Симплициссимусом, который никак не мог сдать.
Профессор, с накинутой на плечи оренбургской шалью, громко смеялась надо мной, прикрывая концом шали рот, где на нижней челюсти с обеих сторон не было молярных зубов.
Я садился перед ней и ждал этой минуты.
Она смотрела на меня немигающим взглядом, как филиппинский долгопят. Потом говорила:
- Сударь! Я влюблена в вас! Начинайте!
Я начинал: бу-бу-бу...
Она взрывалась смехом.
Из-за угла шали, прикрывающей рот, весело щурились глаза, изучая меня. Я в ответ слегка хмурил брови и слегка улыбался. Так улыбался Стив Маккуин в брутальных фильмах.
Замечательная улыбка.
Смех её никак не соответствовал форме и стати. Старушка была невысока, худа и остроглаза.
Все видела. Всё замечала.
Смеялась она, как Шаляпин в арии хана Кончака после слов: "Сознайся!" Я не сознавался, что не прочёл этот средневековый плутовской роман. Роль моя в арии получалась грустной.
Внезапно она обрывала смех, а затем радостно выкрикивала, слегка грассируя:
- Я ещё раз хочу увидеть вас, чтобы послушать, как вы очаровательно врёте! Вы знаете, что умеете очаровательно врать?
Я знал.
Но если я и умел врать, то это никак не спасало меня. Я ощущал себя пленником Кончака.
Я вышел из аудитории и пошёл бродить, говоря себе, что завтра, да, непременно завтра надо взяться за Симплициссимус.
Позже я полюбил его. Чудный роман!
На набережной, где я долго бродил и сидел на холодных скамейках, глядя на реку и думая о Симплициссимусе, мы познакомились.
Она первая подошла.
В дальних сумерках под голыми тополями стояла с хохотком да прибаутками группа подростков.
Гопники не гопники - чёрт их знает, - но что-то в них было не надёжное. Сгущение воздуха, что ли, вокруг.
Кто-то громко сказал там:
- Тырло! Ты обоснуй базар!
Захохотали.
Она извинилась и спросила, не могу ли я пройти с ней до угла. Я с удовольствием согласился.
Между тем я понимал, что любая группа, объединённая общей идеей, потенциально опасна.
Мы, будто сквозь туго сжатый воздух, насыщенный разрядами, прошли мимо группы. Нас окинули взорами. В них был тяжкий прищур и некий вызов. Я не прятал взгляд, но и задерживать его не стал.
Порой задержать взгляд не менее рискованно, чем прятать его.
Нас не окликнули. На углу я перевёл дыхание. Всегда в щекотливые минуты опасности не хватает воздуха, а в ногах ноет.
Грудное мягкое контральто:
- Полина!
Протянула руку без перчатки, сняв её. Тёплая и чуть влажная от волнения ладонь... Какая пора тогда была?
Что же ещё, кроме голых тополей, подсказывает мне, что была ранняя весна? Аромат сырости и подмороженных к ночи талых луж. Всё время кажется, что пахнет разрезанными огурцами или арбузом.
А ещё чем пахнет весной? Корой и ветками тополей. Обнажённой землёй. Голубями, - или голубей придумывает память?
Нет, не спорьте: пахнет весной и голубями!
Я проводил Полю до остановки троллейбуса у Центрального парка. Троллейбус подкатил быстро, будто ждал за углом.
№ 4.
Он был бледно-голубого цвета. Бодро торчали штанги - «рога» токоприемников, упираясь в провода.
Распахнулись внутрь со вздохом ширмы дверей, освещая подножки.
Пшшш-шик!
Двери закрылись.
Она помахала в окно рукой. А мне идти было - рукой подать: улица 25 октября, где два общежития университета, начиналась у парка.
Я каждое утро или вечер, смотря по настроению и погоде за окном, бегал в парке по тихим заросшим дорожкам. Дважды подрался там вечером с компанией, подобной той, какую мы благополучно минули.
Поля работала в парикмахерской на вокзале.
Какая она была?
Я стоял в серо-жёлтой тени вокзала, вспоминая. Милая девочка с длинными ногами и ресницами. Такие ресницы бывают только у мальчиков да английских кокеров, очень преданных и добрых.
Что ещё, кроме этих ног и ресниц?
Живописный беспорядок на голове. Лёгкие русые волны. Небрежные локоны. Быстрые ловкие руки. Крашеные лаком ногти: никогда, впрочем, слишком ярко - с матовым налётом.
Под глазами - тень от опущенных ресниц, когда она стоит подле тебя с расческой и ножницами, бойко щёлкая ими.
У ножниц хвостик на кольце.
Я обонял её.
Шёпот с нарочитым испугом:
- Я на работе!
В ней был цветочно-карамельный аромат с молочной нотой. Некоторые девушки очень быстро теряют этот аромат. А иные, напротив, так долго сохраняют, что ощущаешь его и в женщине.
Уловил бы я его сегодня в ней?
Помню, как я выпрастывал из-под накинутой на плечи чёрной простыни руку и гладил её открытые ноги под халатом с карманами. Порой она не надевала халат, а оставалась в платье, в каком приходила.
Повязывала только фартук, - тоже с карманами.
Обувь на каблуке меняла на балетки. Являлась ниже ростом. Я ощущал ладонью нежность лытка; персиковый пушок голени. Ножницы в руке её вздрагивали и поддёргивали волос на моей голове.
Она говорила тогда чуть нараспев, стараясь быть строгой:
- Перестань!
Я со вздохом прятал руку под накидку. Из выреза её торчала только голова моя. Я усмешкой думал, глядя в зеркало: балдоха!
У Полины была родинка на левой щеке, как у Евы Мендес. На это сразу обращали внимания.
Родинка придавала лицу её изюминку.
У неё была задорная грудь. На правой груди тоже родинка. Соски вздёрнуты. Взгляд широко распахнутых и слегка безумных в такую минуту глаз её был направлен на то, что внезапно происходило между нами.
Она с удивлением и страхом наблюдала, как что-то соединяет нас. Это что-то несказанно увлекало её.
Так девочки впервые смотрят на голых мужчин - страшно, но интересно. Потом они, каждая в свой час, пробуют это.
Меня взгляд её особенно распалял.
Спустя три месяца я изменил ей с подругой. Всё произошло легко, банально и бесхитростно, как часто и бывает.
Подруга без стеснения фланировала по квартире нагая. Курила в кресле у распахнутого окна, подобрав ноги.
Она, конечно, многое умела, - включая держать наотлёт сигарету в руке с яркими ногтями.
У неё были короткие плотные ноги. Другое амбре. Это всегда замечаешь не сразу, а именно позже, как схлынет туман.
Вернулась Поля.
Она улетала в Новосибирск, где проходил мастер-класс для парикмахеров. Там ей выдали сертификат и присвоили пятый разряд.
Она была хороший мастер.
У неё были лёгкие руки. Я помню, как они летали над чьей-нибудь головой, колдуя, а я в такие минуты ревновал её к этой чужой голове...
Какие же, думал я, бывают глупые головы даже формой своей!
Я ревновал Полю и к тому, что она где-то в другом городе без меня. Вечером я шёл на переговорный пункт в главпочтамте и, отстояв очередь, заказывал у скучной женщины за стойкой разговор.
Во сколько он обходился?
Я не сразу и вспомнил. Где-то 15 копеек за минуту. Я оплачивал оператору рубль пятьдесят.
Десять минут разговора.
Потом сидел на лавке в томительном ожидании, пока не раздавалось объявление:
- Новосибирск! Третья Кабина!
Я бежал в душную деревянную кабинку с застеклённой дверью. Говорил, что очень скучаю. А она смеялась и отвечала:
- Приезжай!
Она несколько дней почти не выходила из дома, когда прилетела. Ссылалась на усталость.
В аэропорту её встретил отец.
Я не выдержал разлуки и приехал. Мы немного постояли у подъезда. Поля не села, как обычно, на скамейку, где мы сидели не раз. Так и стояла рядом, скрестив руки на груди.
В ней была какая-то странная зажатость.
У подъезда разрослась черёмуха, пахнущая миндалём От густой кроны падали на мостовую узоры теней, чуть вздрагивая.
Когда кто-нибудь выходил из подъезда, открывая дверь, набегал поток воздуха и доносил аромат Поли.
Он мешался с миндальным запахом черёмухи.
Я тотчас явился на стрижку, едва Поля вышла на работу. Корпус университета располагался в конце набережной. Вокзал на другой стороне реки. До него две трамвайных остановки через мост.
Я сдал зачёт.
Профессор смеялась и радовалась, признаваясь в любви, от которой я страдал с апреля. Я улыбался ей, как Стив Маккуин. Нет, замечательная улыбка! На мне были новые тёмно-синие джинсы.
"Монтана"!
Я их помню.
В них я выглядел весьма довольным собой. Орел на заднем кармане и тройная прострочка сразу поднимали статус их владельца до невероятных высот. Они считались очень крутыми.
"Монтана" старели красиво, делаясь со временем только лучше: деним на швах и карманах истирался, становясь светло-голубым или даже белым, что придавало джинсам особенный привкус
Сверху на мне был полувер с V-образным вырезом. Я купил его у фарцовщиков, которые тусовались на набережной.
Ареал их был близ гостиницы "Интурист".
Прежде всего я хотел, конечно, увидеть Полю. Но мне вдруг наскучила моя стрижка. Я жаждал что-нибудь непривычного. Из ряда вон выходящего для себя. Ну, например. попробовать боб с прядями впереди...
Увидел такую причёску в модном журнале. А почему бы и нет, сказал я себе, поглядывая в зеркало!
Я очень хотел что-нибудь изменить в своём облике.
Поля спросила:
- Сдал?
Я облегчённо вздохнул.
- Поздравляю! - проговорила она.
Она ничем не выдала себя. Только улыбка показалась вымученной и печальной. Волосы у неё были собраны в хвост.
Помыла мне голову. Всё делала как всегда мягко и не спеша.
Я обмяк под её руками.
Перевела меня с полотенцем на голове в кресло перед зеркалом. Мы отражались в нём.
Я улыбнулся ей.
Поля повязала на шею мне мягкий воротничок из бумаги. Укрыла чёрным пеньюаром, застегнув его на плече, как мантию римского патриция. Голова в такие минуты всегда кажется беспомощной и жалкой.
Я опять усмехнулся: балдоха!
Пахло в парикмахерской чем-то непередаваемым - шампунями, шипром, муссом и спреями для волос.
На столике перед зеркалом всё было заставлено баночками и бутылочками из-под них. Лежали машинки для стрижки и инструменты для бритья, бигуди, зажимы и коклюшки, брашинги и фен...
Распылитель воды.
Мне нравилось, когда время от времени окропляют водой голову.
Поля, в коротком халате и фартучке, взяла машинку для стрижки. Я расслабился, доверяясь её рукам. Я порой засыпал в них, а она осторожно целовала меня, чтобы разбудить.
Я прикрыл глаза.
Она обрила меня наголо.
Сначала она обрила только полголовы справа, как брили осужденных на каторгу бродяг и преступников. Потом спокойно спросила, глядя, как я, с обритой наполовину головой, сижу растерянный и красный.
Длина стрижки была убийственной. Ничего исправить нельзя.
- Вам книгу жалоб подать?
Я отчаянно смахивал на каторжанина со старых дагерротипов. Мне не хватало только бушлата с чёрным бубновым тузом на спине.
А на лбу - выжженных горячим тавром три литеры:
"КАТ" *
В нём было бы звучание и другого слова, напоминая частный случай омофоны. Я чувствовал его в себе.
В Поле было редкое для женщин сочетание. Она была красива и добра. Обычно мы мучительно выбираем между красивой или доброй. Господь всё время пытается что-то уравновесить.
А мы расплачиваемся за его вымысел.
Гуляем, по обыкновению, с красивыми. А жениться стараемся на добрых. Красивые потом не понимают и удивляются:
- Чего он в ней нашёл?
В Полине не было злой обиды и мстительности.
Однажды она сказала, что я похож на Джека Лондона. Я сравнил наши фотопортреты: действительно, что-то есть общее в лице!
Потом увидел другое фото Д. Лондона на какой-то шхуне рядом со штурвалом - в чёрной куртке, с ручкой и тетрадью на коленях.
Фото поразило меня.
Помню, как я долго смотрел на Д. Лондона с каким-то смешанным чувством, удивляясь: надо же - чертовски похож!
Это льстило мне.
Но вылитый Джек Лондон, как обмолвилась обо мне Поля, оказался... Тут был другой частный случай омофоны. Я не думал о нём, но чувствовал его, а чувствовать себя таким паршиво!
Тяжкая пауза висела в воздухе. Такие паузы бывают мучительны и говорят больше, чем слова.
Я услышал, как на окне билась о стекло муха. Я стараясь не смотреть в зеркало, где увидел бы своё глупое лицо, причёску в стиле каторжанина и Полю, стоящую за моей спиной.
Я тупо смотрел на муху...
По громкой связи сообщили, заглушая мушиное биение: «Поезд номер 14 из Москвы прибудет на третий путь, нумерация вагонов с головы состава»
Я молчал.
Муха стучалась о стекло и брунжала, выпускала задние крылья-жужжальцы.
Я догадался о причине того, что произошло сейчас, но не мог встать и уйти в таком виде. Ноги и язык отказали мне. Я не знал, что сказать Поле. Какое я мог придумать оправдание себе?
Я хотел посмотреть в зеркало и всё-таки не мог. Боялся увидеть в нём Полю. А когда взглянул - тотчас опустил глаза.
Мне было стыдно.
Звук машинки взорвал тишину, как мотор. Поля, не говоря ни слова, принялась превращать меня в лысого брутального мачо.
Глаза у неё были влажные.
Она была молодец. В ней были силы сдержать истерику в себе и не дать прорваться слезам!
Где-то у меня сохранилась фото. На нём я как раз лысый и всё такой же слегка растерянный.
Кто из друзей меня сфотографировал тогда?
Вот что я вспомнил, выйдя из вокзала, в котором купил билет на поезд и заглянул в парикмахерскую, где её уже не было в моём смещённом времени. Ничего нельзя вернуть и изменить.
Вокзал - первое, что я увидел, прибыв после деревенской школы в город, где начал новую жизнь.
Я оглянулся и посмотрел на него.
Старинный фасад в виде портика. Высокие мавританские окна. Ионийские колонны и две башни со шпилями. Между ними главный вход. Он чертовски красив! Справа пристроен павильон пригородных касс, где всегда многолюдно.
А здесь тихо.
Парикмахерская - в самом старом здании вокзала. Там кассы дальнего следования и справочное бюро.
А напротив за дорогой, по которой со скрежетом и звоном промахнул трамвай, взнимается заросший зеленью бугор Кайской горы. Как-то по деревянной лестнице мы поднялись на него.
Смотрели на вокзал сверху. За ним были пакгаузы, рельсы, вагоны поезда на одном из путей и сверкающее под солнцем стремя реки.
Это было такое простое ощущение счастья, что понимаешь его, среди прочих потерь, только спустя много лет.
Я решил чуть пройти пешком.
Июньский день был полон солнца, игры света, теней на мостовых и пронзительной сини неба.
Он был хорош.
Облако-пес на востоке. Вокруг него, будто по лазурному полю, разбрелись кудрявые овечки.
На севере, где были видны купола Знаменского монастыря, можно было наблюдать в небе драму «Гамлет».
Там были видны уже летящие драконы.
Я минул глазковский мост. По нему неслись автомобили и гремели трамваи. Река под мостом дышала сырой прохладой. В реке и времени ничего не меняется. Они меняют нас. Вода была тёмно-лиловой, с изумрудом у берега. На Планетарии я сел в рыжий трамвай.
На севере уже раздавались раскаты грома. У горизонта появились бледно-серые воздушные наковальни с чёрными хвостами.
За ними грозно сизело небо и сверкали зигзаги молний.
Под небом метались с визгом стрижи, когда я, выйдя, торопился укрыться в квартире. Собака на трёх ногах сосредоточенно куда-то бежала. Правая передняя нога в колене была поджата...
Ударил и раскатился такой страшный удар, что во дворах вдруг испуганно вскрикнули и заблажили сирены машин.
Город стал матовым.
На него обрушился июньский ливень.
Я смотрю на город и дождь с высоты 16 этажа. Рядом серая с жёлтым брюшком муха вяло сидела на балконном стекле.
Я думал о том, что, встречая женщин, которых любил очень давно, то и дело впадаю в самообман.
Мне не о чем с ними говорить.
Я смотрю на женщин и вспоминаю о том, что было у нас, думаю о том, что, может быть, не случилось.
Они всегда говорят, как у них удалась жизнь. Любят рассказывать, какие у них замечательные дети.
Они с удовольствием рассказывают о каких-то собачках, которые на прогулках метят углы и серут во дворе.
А затем о мужьях и - любовниках.
Помню, как мы ночью, когда заря зарю встречает, сидели с Полей на холодных ступеньках лестницы у спуска к воде, терпко пахнущей водорослями и болотной прохладой. Она сняла туфли на длинном каблуке. Я целовал её аккуратные небольшие ступни.
Никогда не любил у женщин большие ступни..
Помнит ли она такие мелочи?
Она, пожалуй, сделала бы вид, что не помнит: что-то, мол, было. А я сделал бы вид, что не замечаю, как она притворится.
Мы оба сделаем вид.
А на сердце будет - как? Пожалуй, пакостно и грустно.
Порой мне кажется, что с годами мы становимся только хуже. Начинаем друг перед другом больше притворяться и врать..
А я никак не пойму: зачем нам эта это надо?
Мне хочется попросить у Поли прощения и быть прощёным. Но я не понимаю: зачем, если ты опоздал?
Я был, конечно, тогда глуп и счастлив только потому, что меня кто-то любит. А на мне - тёмно-синий деним с тройной прострочкой...
Жаль этих потерь; их накопилось слишком много.
Но всё в жизни, наверное, так, как и должно быть: ничего нельзя ни убавить, ни прибавить.
Так вышло...
А всё-таки вдруг стыдно. И почему-то несказанно больно, как будто я что-то потерял и не смог найти.
* Тавро. Клеймо.
КАТ - каторжанин, преступник. Ссыльнокаторжный.
Автор: Игорь Черкасов
https://www.facebook.com/profile.php?id=100012267120881