Ночь. В огромном гипермаркете тихо. И людей почти нет. Только штабелёр гудит где-то, и разносится эхо: "Гу-гу... Гу-гуу..." Полы там грязные, на полках всё раскидано, воняет маринадами и разлитым пивом. Чувствуется, что за гипермаркетом не следят, всё там как-то грязненько.
Герой мой, Данилов Андрей, человек молодой, амбициозный и воспитанный работает по ночам в этом магазине. В начале года он взял по проблеме академический отпуск в своём медицинском университете, и вот уже как два месяца расставляет на полки вино и консервы. Родители у него состоятельные, семья приличная. Как только этот интеллигент очутился тут в магазине?. Да просто хотелось ему заработать и стыдно было сидеть у кого-то на шее.
Работает Данилов педантично. Здесь поправит, там тряпочкой подотрёт. Дел много: всё побросали, развалили — будто вместо покупателей тут было нашествие варваров. Он носится по винному отделу: убирает битые бутылки, чистит полки, затем в быстром темпе привозит паллет и начинает выставлять. Ему с детства знакомо, что работа — это ответственность, и если ему поручили, то надо не притворяться, а исполнять. И если он и видел, что другие сотрудники постоянно играют в раздевалке в карты, то делал вид, что этого не замечал, и из принципа своего трудился, покуда витрины не будут выглядеть идеально. Трудится и сейчас.
С начала рабочей смены прошёл уже час. У Данилова выпал на лбу пот, устали руки. Вдруг раздаётся шарканье. Он смотрит: идёт начальница — толстенькая и низенькая, напоминающая какого-то большого недовольного колобка, — и этот образ вызывает у Данилова улыбку. Идёт начальница как-то странно: то ли устало, то ли лениво — не разберёшь. Шаркает — будто бы показательно. Да и повысили её только месяц назад. А раньше с потом на лбу таскала картошку и никогда так не ходила.
Начальница подходит к Данилову, молчит и смотрит.
— Ну что, устал? - спрашивает она как-то ехидно.
— Когда тут устать? — вздыхает Данилов.
— А мне кажется, что устал... Вечно ты устаёшь. Вечно приходится другим всё за тебя переделывать, — говорит она сразу с какой-то претензией.
Данилов не обращает на это внимания.
— Ну если кажется, что устал, то дайте мне выходной.
Начальница смотрит на него недовольно. Мол: "Умник какой нашёлся." Затем идёт глядеть на его работу. Вино на полках стоит красиво, словно на картине художника-модерниста, и всё у Данилова правильно, чистенько — но смотрит она на них с неприязнью, словно там один бардак. У одной из витрин начальница вдруг останавливается.
— Данилов!
Данилов спокойно подходит.
- А это что такое? Почему Крымское стоит в украинских винах? — повышает голос начальница.
— Так на нём написано, что произведено в Украине, — отвечает Данилов.
— А о политике ты забыл?
— Ну... Я думаю, если человек пришёл за вином, то ему явно не до политики.
Но начальница не улыбается и смотрит хмуро.
— Ты сюда работать пришёл или умничать? Ах, совсем забыла, ты же тут умнее нас всех, — добавляет она осудительно. — Ты же образованный у нас, медик.
Данилов не отвечает, спокойно уходит к палету. Он не понимает её раздражения, но хочется ему покрутить у виска пальцем. В сущности, Данилову кажется, что эти пустяки несильно его беспокоят. "Просто женщина с больными нервами," — думает он.
Но только проходит пять минут, как опять раздаётся остервенелый крик: "Дани-илов!". Данилов уже слегка раздражается, хочет ей что-нибудь сказать, но думает, что в каждой ситуации стоит вести себя достойно.
— Что, Людмила Ивановна?!
— Да ты сюда посмотри! Где реклама?
— Вы мне ключ от подсобки с рекламой так и не дали. Мне дверь, что ли там выломить?
— Хотел бы сделать, так сделал — начальница смотрит на Данилова, как на школьника, — а ты только ищешь причин. Невыносимый ты человек. И глупый. Иди.
Данилов снова уходит к своему паллету и чувствует раздражение. Ему хочется хоть немного её оскорбить. Но всё же зачем отвечать этой неадекватной женщине?
Однако не успевает Данилов дойти до паллета, как она опять визжит:
— А это что такое? Сюда! Быстро!
Данилов подходит, смотрит: в самой глубине витрины стоит битая бутылка. Вокруг неё всё растеклось, липкое. Видимо, кто-то разбил и спрятал её поглубже. А он заработался, не заметил, спешил
— Ну хоть бы убрал, хоть бы тряпку взял, вытер, — кричит она в непонятной истерике. - Так не-ет! Зачем тебе убирать тут что-то? Лучше сделать вид, что не заметил... Ты когда работать начнёшь, увалень? Да если я ещё хоть раз такое увижу... Данилов, я тебя точно уволю.
Это его обижает, нервы пошатываются. Сколько он всего тут убрал, вытер, не притворялся, не ленился. Но начальница нашла бутылку, и вот выходит, что он вовсе никогда на витринах не убирался. И странно ведь, что это у неё не притворство, а настоящее убеждение!
— Да вы знаете, сколько я тут всего уже вытер и убрал? — говорит он. — Вы бы хоть раз посмотрели. Имейте совесть.
— И что ты тут убрал? Бутылку убрал? — злится начальница. — Почему тогда у других всё хорошо, а у тебя каждый раз одни оправдания?
— Других? Да я тут один только, кажется, на полках убираюсь, когда другие полсмены сидят в раздевалке, играют в карты!
Вдруг эти слова задевают начальницу за живое. Ей кажется, что какой-то умник, сынок богатых родителей, сейчас сравнял с грязью её и таких, как она.
— Что ты сказал? — спрашивает она неожиданно холодно.
— Я говорю правду. Почему вы подходите всегда только ко мне?
Вдруг начальнице начинаются какие-то метаморфозы. Сначала она становится похожей на обиженного ребёнка, у неё начинают слезиться глаза, она странновато потупляет взгляд. Но ребёнок требует мести и прощения. Он начинает беситься, звереть. И теперь уже не ребёнок уже в ней сидит, а какой-то монстр: он хочет орать, всё кидать, разбивать, рушить и требует разорвать, уничтожить обидчика.
Данилов не замечает в ней изменений и думает, почему она вдруг замолчала.
И вдруг она начинает со всей силы визжать.
— Да ты как ты смеешь оскорблять других, трутень? Мы что для тебя, грязь?
Данилов как-то теряется от такого внезапного крика, делает шаг назад и даже не знает, что ответить.
А начальница продолжает
— Да как тебя родители твои вообще воспитывали?! Пришёл сюда, чтоб только перед ними покрасоваться. Сволочь разбалованная. Умник!
Данилов хочет её перебить, но она орёт на него только: "Молчать!" А он слушает её, как дурак, молчит, не понимает, из-за чего этот крик случился и почему он не может ей ответить.
— Простите. Я ничего не понимаю... — говорит растерянно он. — Да и причём здесь мои родители?
— Причём? Причём родители? Ты даже этого не понимаешь?! — ужасается она оттого, что он не может этого понять. — Да притом, что идиоты родители! Баловня воспитали! Мальчишку! Тряпку! Не научили трудиться. Правильно, зачем портить мягенькие ручки грязной работой? А ведь потом ещё и в университет запихнули. Всё готовое, всё! А не-ет! Там отчислили бездаря. Почувствовал, голубчик, жизнь! Нюхнул! И правильно! Так сюда теперь пришёл. Но и здесь теперь ленишься, отсиживаешься. Ты так привык. А если ткнут рожей — всегда скажешь, что другие виноваты. Мы же не люди! Мы так! Грязь! Зато ты ведь у нас такой воспитанный, вежливый, умный!
Данилов чувствует, что его будто ударили. Его никогда так раньше не унижали Он уже не понимает, за что на него так кричат. Да вправду ведь он никогда здесь не ленился. И удивляется, что не может запротестовать, так же кричать на неё, защищаться.
Он молча уходит к паллету, хочет прийти в себя. И думает, что это с её стороны уже было излишне, и поработает он тут ещё неделю, затем уйдёт — после такого его работа здесь больше не может продолжаться. А начальница догоняет его. И видно, что её задело то, что он от неё так спокойно ушёл:
— Ты не хочешь меня слушать? — осудительно кричит она. — Да тебе просто страшно слышать, когда правду говорят!
— Отстаньте от меня, — срывается Данилов и говорит ей раздражённо. — Я не хочу слушать ваш бред. Вы больная.
Но начальница его и не слышит. Кричит:
— Молчать! Я даже слушать твои оправдания не собираюсь.
И опять слышатся от неё обвинения, ругательства, слова грязные, неприятные до боли.
— Замолчите! — срывается Данилов и кричит. И начальница опять его игнорирует.
— Не указывай мне, что делать. Мне ещё какого-то слюнтяя слушаться?
У Данилова мутится в голове. Он уходит в мысли. И чувствуется теперь, что не только начальница его здесь не любит. Сотрудники ведь тоже смотрят на него, как на дурака, умника и шепчутся, всё обсуждают его за спиной, смешливо, злобно, гадко — а он как будто этого не замечал. И даже директор магазина, мужчина понимающий, сразу ему сказал: "Тебе с твоим образованием и воспитанием будет сложно в этом магазине". А ведь он ни разу, даже вскользь не сказал ничего заумного. И только раз обмолвился, что у него окончено три курса в известном университете. И весь он такой приличный, воспитанный — а разговаривать с ними надо на их языке.
И вдруг он начинает понимать. Кажется, точно он покинул какой-то мирок родителей, близких, университетов, где его уважали и любили. И если люди там были не всегда хорошие, то хотя бы деликатные, вежливые, которые не в состоянии оскорбить, сказать гадости в лицо. И вдруг попал в настоящую жизнь. В ней могут унизить, лишь потому, что ты не понравился, — из зависти, обиды, мелочности. И говорят всё в лицо, не думая.
Он отходит от мыслей. Начальница всё причитает.
— Хватит на меня кричать, — требует Данилов.
— А ты заслужил, чтобы на тебя не кричали? Ты хотя бы что-нибудь тут сделал, чтоб требовать нормального отношения?
— Сделал.
— И где? Где? Ты покажи мне? Бутылку убрал? Других оскорбляешь? Да хватит спорить уже.
И вдруг Данилов снимает с себя рабочую жилетку и кидает на пол.
— Я даже спорить не хочу.
— Ты что делаешь? — удивляется начальница.
Он шагает прочь, через пару секунд его уже не видно. Разносится только глухой топот его ног.
—- Данилов! Я ведь тебя уволю! Завтра можешь не приходить — растерянно кричит она, но страшно ей, что он действительно не вернётся.
— Данилов... Я сказала вернись! — но только эхом разносятся её слова.
* * *
Проходит час. Начальница в кабинете. Лицо её теперь не такое злое. Она то нервно крутит в руках карандаш, то пытается писать какой-то отчёт — но не выходит.
Приоткрывает дверь её заместительница. Говорит, что в винном никто не выставляет товар, стоят паллеты, Данилова нет. И когда узнаёт, что Данилов кинул жилетку и ушёл, замечает с какой-то обидой: "Вот чучело, истеричка..."
Заместительница ушла, а начальница всё чувствует, что не может найти себе места. И странно: всего-то пустяк, мелочь, ушёл, вроде ей стоило бы забыть, плюнуть. Но не получается. Словно без объяснений её отказались подстричь в парикмахерской, — и вроде не стоит то переживаний, да только на душе что-то не так.
Просидев полчаса в кабинете, начальница идёт курить. На улице идёт мелкий снег, светят прожекторы на дебаркадере. Тихо. Курилка пустая. Погода свежит. А ей грустно.
Начальница закуривает сигарету.
— А ведь родители его сейчас обласкают, пригреют... — шепчет сама себе она. — Он им всё расскажет, а они обнимут его, скажут: "Начальница дура. Исхудал так... Да что там с тобой сделали?"
Да и вправду ведь работал хорошо, — думает она. — Трудился. И какое-то Крымское вино ещё — да кому это надо? И весь он такой воспитанный, честный. Наивный...
И вдруг ей вспоминается, как она в молодости пошла на работу. Была такой же наивной.
К горлу подкатывает ком. Воспоминания начинают душить. Ей хочется плакать. Ей было всего семнадцать лет. И помнит она, мама сказала ей: "Без работы домой не пущу!" и добавила:"Дрянь!" То были грязные девяностые, и она устроилась в первый попавшийся магазин. И страшно это: в первый же месяц начальник, мужчина грубый, истеричный, начал к ней приставать. Она оттолкнула его. И потом он три месяца бил её за ошибки по щекам, и пошло, отвратно шутил, называл её сукой. Она возвращалась домой в слезах, ей хотелось так же всё бросить и уйти — но её только обвиняли, корили в несдержанности и лени.
Через полгода она ушла. А в другом магазине её случайно оставили закрытой на складе и забыли — будто какой-то ненужный товар. Она не спала, мёрзла, и там было там холодно, и вода в кружке застывала. А с утра ей сказали:"На складе недостача". И пришлось ей работать почти за бесплатно.
И помнит она, как в молодости мечтала уйти из этих магазинов и поступить учиться, — но с деньгами всегда всё было не в лад. И помнит, как её увольняли за такие глупые ошибки, как её подставляли, как ругались. Кажется, что всю жизнь над смеялись, издевались, унижали, — ведь она была женщиной кроткой, незлобной. И каждый раз понемногу она привыкала, что начальство всё-таки право, и надо соглашаться, бояться его и ценить
Прошло время. Тридцать лет. После вечных скитаний по магазинам, и этих паллетов с молоком, шоколадками, пивом, унижений от недовольных людей за кассой, — теперь она сама стала начальницей. Теперь она должна топать ногами, унижать, истерить — как унижали её другие и истерили. И в этом есть какая-то справедливость. Но только она говорит Данилову нечто обидное — так он срывает жилетку и уходит. Ведь родители пригреют его, скажут: "Бедный Андрюша". А ей сказали: "Дрянь!"
Какая же это всё-таки несправедливлость, это даже нечестно! И почему же так случается, что у него одни родители, а у неё другие? А ведь она в молодости пойти учиться и стать врачом! Резко чувство злобы захватывает её, в горле поднимается ком, она начинает кашлять, задыхаться, плакать. И это не просто обида, зависть, это вопрос всей жизни. Почему Данилов будет жить, радоваться и любить? Всё, что она хотела у него есть и будет, а у неё вся жизнь пропала ни за понюшку табаку, в страхах, безденежье, униженье, — и вот ей уже пятьдесят, а она низенькая, толстенькая, ворчливая начальница грязного магазина. И чувствует она, что всей душой ненавидит Данилова.
Но вдруг она замечает жжение на ноге. Сигарета, так и не скуренная, обваливается на джинсы и прожигает ткань. Больно. В руках остаётся только бессмысленный окурок. Она смотрит на часы — уже почти утро — и идёт в зал. Там стоят в винном паллеты, их так и не выставили. Выставлять вино некому. И принимается за работу сама. Вокруг тихо, совсем никого нет. Опять магазин и эта жизнь, эта бессмысленная работа. Только штабелёр гудит где-то: "Гу-гуу... Гу-гуу..."