В детстве мы с родителями поехали отдыхать на турбазу на Рижском взморье. В соседнем домике отдыхала женщина с сыном. Мы с ним быстро познакомились и каждое утро бегали купаться и искать янтарь.
Однажды женщина пришла к нам. Она была взволнована — видимо, что-то стряслось. Она сказала, что ей срочно нужно съездить в город — может ли мальчик остаться у нас до вечера?
Конечно, родители согласились. К вечеру женщина вернулась с большим мотком веревки. А затем веревки начали превращаться в разные корзиночки, пояса, сумочки… Вся турбаза собралась поглядеть — и через час всю эту красоту у нее раскупили, а кто не успел — заказали еще.
Оказалось, что накануне у нее вытащили кошелек, и она поехала, чтобы взять веревки в долг.
Вот так я впервые в жизни увидела, как создают деньги если не из воздуха — то из веревок.
Тогда я вообще не связывала это с собой, ведь я не умела делать ничего такого, была правильным и послушным ребенком и знала, что когда вырасту, буду ходить на работу, как мои родители.
Но женщины и мужчины с веревками, красками, бисером не оставляли меня в покое. Они появлялись в моей жизни неведомо откуда. В школе и универе встречи были случайными и мимолетными, словно редкие птицы: залетят по ошибке в окно - и назад на волю.
А после диплома мне сообщили, что окно закрывается.
«Всё, деточка, юность кончилась, — сообщила тетушка за арифмометром. — Начинаются серые будни».
Так меня приветствовали в первый рабочий день. 22 года — а юность кончилась. Чорт. Неужели правда?
На следующие дни я убедилась — правда. Просто все считают, что так и надо. Школа, институт, работа — та самая, которая серые будни — и так до старости. Колея.
Через месяц мне приснилось: я стою возле вычислительной машины и вижу, что вся моя жизнь описана программой. Я пытаюсь что-то поменять, вырваться — но все мои попытки тоже запрограммированы, предусмотрены — и невидимый программист хихикает.
Нам всем иногда снятся кошмары. И в детстве, и потом. Мне снились чудовища, крушения, пожары, погони, катастрофы — но самый страшный сон был про эту машину в уютном и безопасном вычислительном центре.
Через полгода я поняла, что ненавижу писать программы для оптимизации производства цемента. Старинный особняк на Васильевском острове, в котором был наш НИИ, стал казаться мне тюрьмой. И свобода не светит. Что я еще умею делать? В моей голове была проложена колея. По сторонам ничего не было видно.
Но наверное, кто-то захотел мне помочь и бросил сверху веревку в виде путевки на лыжную базу. Там я познакомилась с девушкой, которая ездила на слеты песни и позвала меня, на слете я познакомилась с ребятами, которые как раз ехали в гости в Ленинград, и поехала с ними, а они взяли меня с собой к своим хозяевам.
Хозяева жили в доме петровских времен. Снаружи он был ветхим и серым. А внутри квартиры - разноцветным и вечно молодым. Стены были разрисованы, на окнах - занавески из холста с вышивкой. А на лампочку был надет абажур из трехлитровой стеклянной банки... оплетенной веревками.
Через много лет я тоже создала первый (и единственный пока) абажур и написала в честь него стихотворение.
Под огненно-алой шляпой,
Подобной летящим в танце юбкам Карменситы,
Гордо изгибая черную лебединую шею,
Опускающуюся к залихватскому кольцу хвоста,
Она опиралась на подножие двух колец,
Не обращая внимания на слепящий блеск золота и хрусталя,
Ожидая того, кто придет на красно-черный огонь –
Такой моя светильница предстала мне:
Я зову ее светильницей, ибо она, безусловно, дама,
Коей никак не пристало имя настольной лампы.
И когда расшалившийся котенок уронил ее на пол,
И клочья огненной юбки разорвались осколками стеклянных кружев,
Я сшила для нее новый абажур,
Подобный алому пиону.
Я не умею шить из стекла,
Поэтому мне пришлось взять настоящие ткани.
Я вырезала шесть лепестков из кружева
И еще шесть из шерсти,
Чтобы она могла скрыть сияние,
Когда мы с ней захотим побыть в полумраке,
Или сбросить шерсть и засверкать сквозь кружевную вуаль.
Подписывайтесь на мой канал!