Часть 1. Иллюстрированное описание пути в Монголию
Бурятский дедушка на «Волге» вывез нас из посёлка Ниловка в Тункиской долине, где мы завершили Шумакский поход, на Туранскую стрелку, перекрёсток трасс. Оттуда шли семь с лишним километров, не поймав ни одну машину.
На второй трети пути к нам присоединились рыбаки Алексей и Семен, вместе мы прошли по асфальту километра четыре до их машины, припаркованной в лесу у реки. Оттуда ребята увезли нас ещё километров на тридцать, немного не доезжая Монд. Дорога была очень красивая, горы с двух сторон приближаются к трассе, тут скалы, пещеры, обрывы и река Иркут в оттенках золотой осени.
До посёлка Монды нас докинула молодая семья на Истане, сесть было негде, поэтому мы разместились в багажнике рядом с двумя огромными кабачками и пакетом картошки. Пограничник, проверяя паспорта на КПП на въезде в Монды, не нашёл это странным или хоть сколько-нибудь интересным.
В Мондах прошли пешком через весь посёлок до погранзаставы на выезде, близился вечер, машины в сторону границы, которая закрывается в 18:00, ехать перестали. Зато вдоль дороги растёт много облепихи. Прождали полчаса, вернулись в посёлок, где провели унылую, как окружающий пейзаж, ночь.
Утром снова отправились до погранзаставы по мосту через Иркут. Погода была веселее, нас сопровождали тени в голубой воде. Хотели дойти до поворота на Орлик и там стопить, но почти сразу за погранзаставой вдруг остановили «жигули».
Бурятский дедушка из Монд работает на границе, куда и направлялся утром понедельника. Мы залезли на заднее сиденье «копейки» вдвоём вместе с рюкзаками. Пахло бензином и небывалой удачей. Километры таяли под колёсами автомобиля, границу только открыли, а мы уже в пути.
Русские выпустили нас на раз, а монголы пускать не хотели. Ворота границы закрыты, и ни одной живой души рядом. Сорок минут мы провели на перепутье между двумя странами, наблюдая, как свободно нарушают рубежи суслики. Потом пришла девушка в форме, открыла ворота, впустила нас на территорию и сказала: «В жйолтый». Мы получили зеленые печати в жёлтом доме под красно-синим флагом.
«Добро пожаловать в Монголию!»
За пределами погранпоста мы обнаружили себя в начале длинной, хорошей асфальтированной дороги (гораздо лучше, чем на на российской стороне), которая просматривалась на многие километры вперёд, такая пустынная была местность. Вдалеке белели Саяны и Мунку-Сардык. Путь до Монголии из Ниловки занял у нас ровно сутки, так уж сложились обстоятельства.
Мы пошли пешком по дороге, так как ещё ни одну машину из-за границы не выпустили, ловить было некого. Прошли два с половиной километра под легким ненавязчивым градом (граница, на минуточку, расположена на высоте 1800 метров над уровнем моря), а потом нас подобрал монгольский уазик, похожий на служебный (наверно отвозил кого-то на работу и обратно шёл пустым). Я смотрела в окно на монгольские пейзажи и все удивлялась тому, как долго тянутся километры под ногами и как быстро тают они под колёсами машины.
Минут за 15 мы добрались до Ханха, одинокого посёлка на севере озера Хубсугул. К слову, граница между Ханхом и Мондами открыта только для русских и монголов, гражданам других государств попасть в Монголию из России через эту дорогу нельзя, надо ехать через Кяхту или Наушки, но там только на машине или поезде, пешком никак. Ограниченный режим погранзаставы говорит о том, что Ханх посещают в основном туристы из России, добраться сюда на машине легко, многие сибиряки летом отдыхают на Хубсугуле. Это обходится дешевле, чем на Байкале, ещё и рыбалка тут отличная. Правда, вывозить рыбу в Россию нельзя.
Озеро Хубсугул ледникового происхождения, его называют младшим братом нашего Байкала. Хубсугул похож на Байкал, а Байкал похож на море. Меньше всего, думая о Монголии, вы представляете себе море. Точнее, я уверена, совсем не представляете себе море, думая о Монголии. А оно здесь есть. Волшебное, прозрачное, голубое, пресное море в окружении белоснежных вершин.
Первым делом в Ханхе мы спустились на берег. Озеро штормило, бирюзовые волны шумно разбивались о гальку. Над улицами Ханха парили коршуны, а на пляже лежали, греясь на солнце, шерстяные сарлыки, монгольские яки. Мы нашли жильё на побережье — крохотный деревянный домик с печкой и видом на мерцающий Хубсугул...
Часть 2. Точно не знаю
Наш глобальный план по вторжению в Монголию со стороны озера Хубсугул показался сомнительным и трудновыполнимым после того, как мы, вооружившись монгольской сим-картой (на это потребовалось много усилий, триста рублей, один знающий горстку русских фраз пожилой монгол и одна молодая учительница английского языка из местной школы), вышли в Интернет и выяснили, что участок дороги между Ханхом, что на севере, и вторым населенным пунктом на озере, поселком Хатгал, что на юге, считается номером один в списке самых худших трасс для автостопа. Там просто нет трассы. То есть, вообще нет дороги. А, соответственно, нет и машин.
Единственный асфальт ведет из Ханха обратно в Россию, в поселок Монды, из которого мы приехали. Единственный путь, соединяющий Ханх с остальной Монголией, представляет собой 170 километров непредсказуемого бездорожья вдоль берега Хубсугула со средним периодом ожидания попутки в два дня. И это летом. В былые времена по озеру курсировал теплоход, соединявший север с югом, на котором можно было бы переправиться. Судно это во всех смыслах легендарное — единственное в своем роде во всей Монголии, построено в Перми и названо в честь лидера народной революции Сухэ-Батора. Но, если оно и на ходу до сих пор, в середине сентября никакой навигации на Хубсугуле уже нет.
Изначально мы думали, что пройдем этот участок пешком, кое-где срезав автостопом (ха-ха!). Но, кроме выше описанного, было два обстоятельства. Во-первых, максимальный период времени, который мы могли позволить себе провести в Монголии, составлял две недели, и за это время хотелось бы посмотреть больше, чем несомненно живописные берега Хубсугула, а еще успеть вовремя вернуться в Улан-Удэ, откуда у нас были билеты на поезд. Во-вторых, один знакомый в Иркутске случайно перед нашим отъездом рассказал занятную историю про стаю диких волков в этих местах. В общем, мы решили, что надо ехать. Оставалось найти на чем.
На следующий день в Ханхе навели справки. В сети нашла отчет путешественника, который доехал из Мурэна, административного центра этого района, расположенного еще южнее, в Ханх на чем-то вроде рейсового… уазика. После нескольких вымученных бесед с местными на смеси русского, монгольского и языка тела, выяснилось, что такие уазики действительно ходят. Стоимость проезда – 750 рублей. Как-то договорились, чтобы нас взяли на сегодняшний рейс. Но необходимо понимать, что договоренность в Монголии — штука весьма условная. Это мы поняли накануне, когда на базе нам предложили поесть бухлера «через 20 минут», а суп пришлось ждать полтора часа. Бухлер, конечно, оказался превосходным кусочком рая, но тем не менее.
Мы искали транспорт из Ханха через трех разных человек. Спустя полдня хозяйка нашей базы сообщила, что машина заказана на 16-18 часов. «Точно не знаю», — самая популярная у монголов фраза на русском, которую услышим еще не раз. Если бы это путешествие было фильмом, фраза «Точно не знаю» была бы его маркетинговым слоганом. Ведь на самом деле в Монголии точно никто ничего не знает.
Собрали рюкзаки, ждали, но ни в четыре, ни в шесть, ни даже в девять никто не приехал. Спросили у хозяев, где машина.
— Приедут, приедут.
— А через сколько?
— Точно не знаю…
Не дождавшись, уснули. В пол-одиннадцатого вечера в дверь постучали. Хозяин турбазы, извинившись, что не пришел раньше («много работы»), сказал, что «сегодня машина уже уехал, другой машина завтра». Выяснить, почему уазик уехал без нас, не получилось из-за ограниченного запаса русских слов в лексиконе монгола и полного отсутствия монгольских слов в нашем, поэтому мы просто легли спать, предварительно растопив печь. В сентябре на Хубсугуле ночами уже свежо.
На следующий день по случайному стечению обстоятельств, выясняя что да как с этими рейсовыми уазиками, мы встретили в магазине женщину, которая собиралась ехать в Мурэн. Договорились (это слово смешно звучит в данной ситуации), что они возьмут нас собой и заедут на базу в районе обеда. По ходу разговоров узнали, почему не приехала вчерашняя машина, — нам не хватило места. В 10-местном уазике в Мурэн уехало 17 монголов. Как это у них получилось и, что интереснее, как это выглядело, остается только гадать и фантазировать.
Обзавелись тугриками, пополнили счет на сим-карте и… уехали. Почти вовремя. В «таблетке» вместе с нами было 11 человек. Мы сидели на трех задних креслах вчетвером плюс маленький ребенок. Было тесно, неудобно, трясло и болтало, на кочках я съезжала с сиденья, билась спиной о его металлический каркас, болели шея, поясница и коленки, и длилось это все четырнадцать часов.
Но поначалу было весело. Пока усталость не дала о себе знать, пока на улице было тепло и светло, мы с голодным любопытством смотрели из окна на окружающие пейзажи. Дорога шла вдоль берега озера, забиралась на перевалы, пронзала речки, ручьи и ослепительно-золотые лиственничные леса.
По дороге мы несколько раз останавливались возле юрт. Знаменитое монгольское гостеприимство удалось оценить уже на первой остановке, когда местные позвали всех пассажиров уазика к себе на «цай» с коврижками. Чай монгольский, как известно, с молоком и солью, а коврижки несладкие и отдавали бараниной. Как у многих кочевых народов, у монголов главное в рационе мясо, а сладкого нет. Для меня Монголия за эти две недели стала страной с запахом и вкусом баранины. Даже если пьешь чай с плюшками, все равно чувствуешь незримое присутствие баранины. Аромат этого мяса слышится на улицах, в кафе, магазинах, юртах. Вдоль дорог пасутся огромные, просто гигантские отары овец и коз.
Чай был горячий и очень вкусный. Позднее попробуем такой в кафе и столовых, но он не покажется мне таким же вкусным, как тот домашний, сваренный на воде из Хубсугула и выпитый в уютном антураже юрты. Огляделись по сторонам. Две узкие кровати на металлических каркасах по бокам, цветные ковры на полу, а в центре — печка, у которой снята крышка с круглого отверстия сверху для того, чтобы в него можно было поставить большой котел. В нем кипятилась вода. У стены напротив входа стоят невысокие деревянные шкафчики с расписными дверцами, а на них — большая рамка с разными фотографиями из жизни этой семьи. Один из снимков был сделан в Москве. Такие «алтари» воспоминаний увидим и в других юртах на том же месте напротив входа. Жилище простое, но солнечные батареи и несколько видов транспорта снаружи говорили о достатке хозяев.
В пути монголы угощали нас сухим творогом (аарауул) и печеньем. Солнце близилось к закату, а небо стало золотым, когда мы остановились на вершине холма, откуда открылся вид на Хубсугул, небольшой лесистый мыс и белые кругляшки юрт внизу. Монголы высыпали из уазика и разлеглись прямо на земле, любуясь панорамой. Они делали так на каждой остановке — укладывались на траву или на голую землю с таким удобством, как устраиваются обычно дома на диване вечером после работы. Этот мир был их домом. Лес, небо, земля – это его стены, потолок и пол. В их пределах они чувствуют себя одновременно свободно и уютно.
«Обнимай», — с акцентом и улыбкой сказала немолодая монголка, ехавшая с нами в уазике. Во время очередной остановки возле юрт она наблюдала, как мы с парализующим скулы умилением обступили крохотного ягненка, привязанного за ножку к ограде загона для скота. Я погладила животное, его черно-белая шерстка была такая тонкая, нежная и кудрявая, а сам барашек — крохотный и кроткий, как котенок. Мы фотографировали его, пока не услышали призыв к действию. Очень забавно слышать глагол «обнимать» в повелительном наклонении. А что, можно? Я взяла ягненка на руки, а он не шелохнулся, не заблеял, не пытался вырваться, просто тихо и покорно сидел на руках.
К этому моменту мы проехали, наверно, меньше трети пути, а времени прошло много. Солнце касалось горизонта. На пути было несколько тревожных моментов, где мы едва не завязли в грязи, где глохли. Пару раз останавливались, чтобы что-то закрепить, закрутить в районе заднего колеса, но в целом ехали «ровно». То есть медленно, но верно двигались вперед. Я удивилась, как монголы могут спать в такой трясучке. Они с рождения в седле лошади, наверное привыкли. Но когда солнце село, оставив за собой яркий алый след над водой, меня тоже начало клонить в сон. Было неудобно, но, как-то свесив шею, я дремала.
Думала, если спать, время пойдет быстрее. Но оно тянулось бесконечно долго. Я открывала глаза и видела, как над холмами зажглись звезды. Здесь нет цивилизации, поселков, а высота – почти 2000 метров над уровнем моря, поэтому звезды казались жирными горошинами и касались самой кромки леса. Скоро из-за горы выползла яркая Луна и какое-то время болталась так низко, что напоминала уличный фонарь.
С темнотой пришел холод, ноги заледенели и не оттаивали до самого конца пути. После Хатгала дорога асфальтированная, и мы искренне рассчитывали, что расстояние оттуда до Мурэна преодолеем в один миг, но по факту ехали часа два. То дозаправка, то заглохли, скорость движения очень низкая, уж не знаю, почему. В Мурэн приехали в четыре утра. Итог: 14 часов по лютому бездорожью и немного по асфальту в старом переполненном уазике. Что-то вроде поездки на Хобой, но в три раза длиннее и без ухи на обед.
В Мурэн прибыли никакие. Черная ночь, незнакомый город, все закрыто. Надо отдать им должное, наши попутчики не оставили нас на произвол судьбы. Нет, не приютили у себя дома, как это часто бывает в рассказах путешественников о Монголии, но помогли сориентироваться, найти гостиницу, прошествовав безумно кинематографичной процессией по ночным улицам Мурэна в своих высоких сапогах и кожаных куртках, и провели необходимые переговоры на монгольском, чтобы нас поселили, потому что в отелях нетуристического Мурэна персонал не говорит ни на английском, ни на русском.
В гостинице под оригинальным названием «Чингисхан» были поистине ханские палаты за 600 рублей с человека, включая завтрак. Я с предвкушением ожидала какого-нибудь монгольско-шведского стола, где можно было бы предаться вполне заслуженному обжорству, но утром нас накормили небольшой порцией супа на мясном бульоне с хлебом и выдали по стакану зеленого чая. А кофе? А зерновой кофе мы найдем на просторах Монголии только в Улан-Баторе и его окрестностях.
Мы провели в Мурэне день, посетили краеведческий музей, все этикетки в котором только на монгольском, гуляли. В огромном супермаркете обнаружили много интересных товаров не только монгольского производства (всякие выжимки из облепихи, сиропы, чаи и много других полезных продуктов), но и импортные из Германии, Сингапура, Кореи, Японии, США. Такого интернационального разнообразия в наших магазинах не было даже до санкций. Многие эти страны, кстати, не скупясь инвестируют в быстро развивающуюся экономику Монголии.
Местные дети приучены со всеми здороваться. Но если в Ханхе малыши застенчиво говорили «здравствуйте», то здесь они хором щебечут «хэллоу». Вокруг города — лысые, пустынные горы. Эти пейзажи сначала не вызвали у меня никаких ассоциаций, они ни на что не похожи. Но сам город после небольшого его изучения почему-то напомнил мне США — архитектура северной одноэтажной Америки, немного пустынные улицы небольшого городка, все друг друга как будто знают, схожая атмосфера и ощущения. А еще на дорогах одни «Приусы», японские легковые гибриды, которые в Монголии неприлично доступны, и много мотоциклов.
Из Мурэна мы уехали в Эрдэнэт на машине с тремя монголами, двое из которых всю дорогу, а это около четырёх часов, пили архи (водку), прикончив по прибытии две бутылки. Потом узнаем, что это вахтовики, они ехали работать на добычу золота. Монгольские вахтовики в этом плане мало чем отличаются от русских: когда вскоре придётся работать несколько месяцев без выходных, в последние дни свободы надо непременно пить как не в себя.
Мы же прилипли к окнам: вокруг бескрайние холмистые просторы цвета охры, белые юрты и пестрые отары овец. В Монголии нет налога на землю, каждый гражданин имеет право поставить юрту в любом понравившемся месте, но есть налог на скот, что-то около 12 тугриков (30 копеек) с головы в год. Кажется мало, но видели бы вы эти отары, они такие же бескрайние, как и монгольские просторы.
Переезжали Селенгу, которая бежит из Монголии в Бурятию и оживляет своей влагой окружающие пейзажи: вдоль русла много низкорослой растительности с ярко-красной сентябрьской листвой. На склонах гор стали появляться желтые тополя и лиственницы, проступали оголенные выступы скал. «Вот бы там встать с палаткой!» Этот подсознательный позыв — главный критерий притягательности для нас той или иной местности.
Эрдэнэт издалека казался огромным частным сектором, на склонах голых холмов раскинулись просто миллионы разноцветных домов. Это второй по величине город Монголии, построенный в 70-х совместно с СССР. Здесь разрабатывается медно-молибденовое месторождение, мы издалека увидели аккуратно отсыпанный карьер. Часть акций предприятия до сих пор принадлежит России. Здесь всегда работали и до сих пор работают русские, украинцы, казахи, а в своё время в Эрдэнэте трудился отец нынешнего президента Украины. Кто бы знал, а Зеленский четыре года жил в Монголии.
Ближе к центру города появились многоэтажки, хрущёвки с профилем Ленина и разноцветные новостройки. Эрдэнэт для нас был примечателен лишь тем, что отсюда начинается железная дорога до столицы. В тот же день в сидячем ночном плацкарте за 200 рублей с человека мы уехали в Улан-Батор, оказавшись единственными иностранцами во всем вагоне.
Часть 3. По пустыне Гоби
...передо мною лежали чудовищные кости! Некоторые казались совсем свежими, как будто мертвый дракон рухнул сюда, в эти красные бугры, всего лишь луну назад. Я осторожно поднял громадный коготь – крепкий, тяжелый и плотный – и молча прыгнул в седло. Балсандорж сжалился над моей растерянностью и рассказал, что в Гоби есть много мест, где люди встречали кости драконов. Почему-то всегда кости лежат среди бесплодных обрывов красных глин и песка. Говорят, что дракон при падении уничтожает вокруг все живое…
— из книги И.А. Ефремова «Дорога ветров»
Больше всего в Монголии мне хотелось посмотреть именно Гоби. Не задерживаясь в Улан-Баторе (будет время изучить город позже), мы отправились на юг.
Гоби — третья по величине жаркая пустыня в мире и крупнейшая в Азии, но, нужно пояснить, что ее ландшафты — это не то, что обычно представляют себе при слове «пустыня». Мы сразу воображаем много песка, хотя само слово даёт подсказку — не песок, а пусто. В монгольской пустыне Гоби пусто. На многие километры там нет ничего, даже песка. Грунтовые дороги проложены по утрамбованной глиняной земле с мелкой россыпью острых камней и небольшими кустарниками. Здесь пустыня только начинается, степь переходит в полупустыню, а золотистые барханы расстилаются по южным границам Монголии, захватывая северо-западный Китай.
За пределами столицы вдоль дороги тянется широкая степь, над головой парят орлы, а вдоль обочин, чем дальше мы уезжали, тем чаще стали встречаться пасущиеся верблюды. В прошлом гобийская часть Монголии занималась исключительно верблюдоводством, так как эти животные обслуживали великие караванные пути из Китая на запад и на север.
По дороге мы снова посетили юрту, нас позвали попробовать кумыс. Наша вторая монгольская юрта была похожа на первую: печка, стенд с фотографиями, седло и музыкальный инструмент на стене. Только кровать одна, хотя в юрте находилось пять человек. Маленькая девчушка, лежа на полу, заполняла школьные прописи, ее сестра занималась тем же на кровати. Рядом сидел отец. Молодой человек у двери, видимо, родственник, приехал в гости, так как снаружи кроме японского внедорожника стояло два мотоцикла. Кумыс я пробовала впервые, он был терпким, кислым, и я осилила лишь пару глотков. Хозяйка строго смотрела на нас, но тут же улыбнулась, когда Лёша поднял вверх большой палец, отхлебнув из чашки.
Скоро из степи, по которой грациозно прыгали дикие косули, начали вырастать скалы: голые, округлые гранито-гнейсовые останцы, отшлифованные временем и ветром, похожие на стопки свежеиспечённых оладий. Местность называется Бага Газрын Чулуу. Нигде нет достоверного перевода, но значит это что-то вроде «каменный массив Малая Земля». Исследуя эти каменные выступы разных форм и размеров, мы залезли в неглубокую пещеру у подножья одного из них, видели внутри скал каменные руины буддийского монастыря 17 века, окружённые ослепительно желтыми тополями, забрались на вертикально стоящие пальцы-останцы: то монолитные, то сложенные из тонких пластов, с которых открывались такие необыкновенные пейзажи, что мы напрочь забывали, где находимся. Правда, повсюду в этих камнях эхом отзывалось блеяние пасущихся коз и овец, и эти звуки возвращали нас из далёких миров в Монголию.
На территории скальника есть глазной источник: узкая скважина глубиной где-то полметра, закрытая камнем. Если не знать — никогда не найдёшь. Рядом со скважиной лежала столовая ложка с примотанной к ней палкой, своего рода черпак. Просовываешь эту ложку в отверстие, его диаметра как раз только на это и хватает, и черпаешь на дне воду, стараясь не расплескать, поднимая ложку вверх. За раз воды получается достать совсем немного, но местные верят, что источник может излечить глазные болезни и даже слепоту. Говорят, что отверстие прорубили в камне пастухи. Как узнали, что внизу вода? Остаётся только догадываться.
Наблюдая закат, мы разбили лагерь где-то в степи. С неба свисали ленивые рваные облака, которые своими длинными воздушными языками почти касались земли. С минуту капал пришедший из ниоткуда дождь, после которого небо стало чище, а облака стали похожи на овечьи шкуры.
Скоро зажглись звезды, а на улице все ещё было тепло. Вопреки ожиданиям в этой пустыне почему-то не было резких температурных контрастов, но может это оттого, что находились мы еще только в Средней Гоби, отъехав от столицы лишь на триста километров. Едва забравшись в спальник, я мгновенно уснула, пока огромный звездный ковш, висевший здесь над самым горизонтом, всеми силами пытался нас зачерпнуть.
Ранним утром напротив вырвавшегося из-за горизонта солнца двигались сонные силуэты двугорбых верблюдов. Удалось погладить, их шерсть такая мягкая и приятная на ощупь, но животные нас боялись и убегали, поднимая огромными плоскими копытами пыль с иссушенной земли.
Чем ближе к югу, тем ровнее и пустыннее становилась местность, пейзаж вокруг окрашивался в желто-красный. Сегодня очень жарко, солнце припекает, как в июле, хотя уже конец сентября. Ветер разбавляет этот пустынный зной приятной, но пыльной прохладой. Сложно поверить, что неделю назад мы ходили по берегу Хубсугула в куртках и шапках.
По дороге в город Даланзадгад, административный центр Южно-Гобийского района Монголии, перед глазами постоянно маячили горы, постепенно вырастая прямо из-за горизонта. Грунтовая дорога уводит вглубь этого массива, петляет между острых блестящих скал, похожих на железные замки. С обеих сторон невысокие холмы с оголенными острыми пиками, а на склонах — аккуратные круглые ковры зелёного можжевельника. Все это похоже на какое-то изощренное дизайнерское решение, а не на творение природы.
Дорога приводит к каньону Ёлын-Ам. Кажется, он сложен из другой породы, он не блестит, как металл, но скалы здесь более голые, крутые и высокие. Ёлын-Ам переводится с монгольского как ущелье грифов. Самые разные хищные птицы парят над скалами, пронизывая криками гулкую тишину: соколы, беркуты, бородачи (ягнятники) и роскошные снежные грифы.
Мы пошли пешком по ущелью, и поначалу скалы не впечатляли, но, чем дальше шли, тем уже становилась падь, а ее стенки — отвеснее. Говорят, в самом узком месте каньона в ширину смогут поместиться всего три человека. Но, честно, не могу сказать, что это место было из разряда «я такого нигде никогда не видела». Нет, ущельями нас не удивишь, хибинское Аку-Аку куда атмосфернее. Тем более, в каньоне Ёлын-Ам много туристов: небольшие группы европейцев всех возрастов с треккинговыми палками и молодыми монгольскими гидами.
Тропа вела вдоль крохотной речушки, ширина которой не превышает метра, а глубина — нескольких десятков сантиметров. То и дело перепрыгивали через русло, обгоняя немецких пенсионеров, — тропинки идут и слева, и справа. Было несколько невысоких и неопасных прижимчиков, где скалы сужаются. Там пенсионеры поворачивали назад, а мы с выражением непроизвольного самодовольства на лице шагали по каменным выступам, как по ступеням.
Говорят, до середины июля в ущелье лежит лед и туристы ходят прямо по нему, а после обильных летних дождей по скалам струятся водопады. «Ледяной каньон» именно этим и привлекает посетителей, но в сентябре ни льда, ни водопадов уже нет. Только тонкая струйка реки, высокие коричневые скалы и пожелтевшие кустарники.
То тут, то там дорогу нам перебегали упитанные пищухи, и было их очень много. Сначала мы приняли их за сусликов, но при ближайшем рассмотрении увидели огромные уши и услышали знакомый звонкий писк. Мышки суетились по своим делам на дне ущелья, перепрыгивали через реку, карабкались в горы с травой в зубах, сидели на каменных обо. Один пригорок был весь испещрён норками, отчего походил на мышиный многоквартирный дом. К каким-то пищухам удалось подобраться близко, в отличие от тех же сусликов они менее боязливы.
Еще одна тихая ночь где-то в пыльной однотонной степи, огороженной блестящими голыми хребтами, между которыми, как вышитые крестики на черном холсте, ночью зажигаются звезды. И ночь, и утро стали прохладнее, а мы — еще южнее и все ближе к настоящей пустыне. На рассвете солнце быстро поднялось из-за горизонта, не успели заметить, пока пыльными руками складывали в пыльные рюкзаки пыльные вещи. По небу расплылись знакомые ленивые рваные тучи, наполненные водой и от этого растекающиеся над горизонтом, но почему-то не стремящиеся вылиться.
Хонгорын Элс — знаменитые поющие дюны — лежат к юго-западу от Даланзадгада. Это протянувшийся на 180 километров песчаный хребет, к подножью которого можно подъехать на машине. Оттуда пешком под палящим солнцем мы забрались на самый верх и, боже мой, это было тяжело. Вы когда-нибудь поднимались на песчаную гору? На гору, полностью состоящую из мелкого движущегося песка? Некоторые дюны этого хребта вырастают до ста метров, я не знаю, на какую высоту поднялись мы, но это было безумно тяжело, но определенно того стоило.
У подножья хребта жара и солнцепек. Мы начали движение в сторону песков от небольшого утрамбованного пятачка с поваленным дорожным знаком, обозначающим кемпинг. Еще не было толком подъема, а идти тяжело — ноги разъезжаются на песке, солнце печет, пот капает с носа, желанный песчаный хребет чересчур заботливо закрывает нас от малейших дуновений ветра. Немного поднимешься — сердце рвётся наружу, отдышка, кружится голова. Медленно идти не получается, так как ноги съезжают вниз, возникает эффект беговой дорожки, поэтому приходится идти быстро, а в таком темпе через пять шагов уже падаешь без сил. Пробовали идти траверсом, тогда ноги сползают в бок, это также тяжело и полностью бессмысленно.
Поднявшись на небольшой уступ, мы вышли к подножью крутого склона, где не было следов. Песок вокруг этого места был изранен ямками от ног туристов, а мы вышли на аккуратный ровный склон, никем не тронутый. Больше никого на хребте не было, кроме нас и трех человек немного левее — маленькие черные точки вскоре начали спуск. Мы разделись по пояс, было невыносимо жарко.
На крутом склоне, карабкаясь вверх, мы вдруг услышали звук, похожий на двигатель машины, но он тише и вместе со ним шла необычная вибрация, прямо под ногами. Не сразу поняли, что это гудел песок, на который мы наступали ботинками. Каждый шаг приводит в движение пласт песчинок, со склона начинают течь целые песчаные реки, и от этого получается гулкий звук и ощутимая вибрация. Но это происходит не везде. Больше пески поют там, где они сильнее утрамбованы временем, где не ходили и не оставляли следов люди. Если резко подкинуть ладонью горсть песка с такой слежавшейся поверхности, он тут же вскрикнет, запоет. Хонгорын Элс, кстати, называют поющими песками, но объясняют это шумом песчинок, подхватываемых ветром в штормовую погоду.
Мы шли вверх, цепляясь за зыбкий грунт руками. Ботинки врубали в склон, как при ходьбе по снегу, а пальцами рук ныряли в глубину, чтобы держать баланс и не съезжать. Так, на четырех опорах в позе богомолов мы карабкались вверх. До гребня было уже немного, но сил хватало только на двадцать шагов, которые я медитативно отсчитывала и на двадцать первом просто падала в песок и отдыхала. Чувствовала, что в ботинках образовались мини-дюны, песок был везде, но это не имело никакого значения. Было так тяжело, что все мысли только о том, как бы быстрее подняться.
Минута отдыха и снова вверх, перебирая руками и ногами. Голова опущена, взгляд – на песок, который течет сверху вниз, как вода. Иногда возникали галлюцинации – песок струился быстро между рук и ног, отчего казалось, что и я двигаюсь со скоростью этого потока. Эффект поезда, когда смотришь из окна своего на проходящий мимо. Это мы едем или они? Психологически это воодушевляло, хоть и было неправдой.
Все восхождение заняло час. Первым на гребень зашел Лёша, его экзальтированные крики заставили меня ускориться и чуть ли не бегом – все еще на руках и ногах – забраться наверх. Голова закружилась, и я упала прямо на узкий, но мягкий песчаный хребет. По кромке дюн оставались чьи-то старые следы, но в тот момент никого, кроме нас, в этой огромной барханной пустыне не было.
Налево и направо — кажущиеся острыми пики окружающих дюн. Ветер лепит из них крутые гребни, но стоит наступить ногой на эту резкую кромку, она мягко и податливо рассыпается. Сверху отчетливо видно, как внезапно начинаются пески с той стороны, где мы поднимались. Вдоль грунтовки расположены турбазы с юртами, верблюжьи фермы, пасутся овцы и козы. Встречается полупустынная растительность, к сентябрю уже иссушенная. А летом здесь даже есть река и небольшие озёра. Оазис монгольской кочевой жизни, прижатый с одной стороны песчаным хребтом, с другой — каменным. Поэтому-то и возникает ощущение, когда стоишь наверху на дюнах, как будто их кто-то специально сюда насыпал.
А с той стороны, что открылась нам с высоты хребта, невидимой от подножья, раскинулась настоящая пустыня, более обширная и однотонная, у основания больших дюн рассыпались дюны поменьше, они сплетались друг с другом мелкими песчинками, и солнце рисовало на этой рельефной поверхности узоры светотенью.
***
Я сидела на земле посреди степи, пока Лёша и Батор пытались починить одно из сломанных колес. Это была не первая, даже не вторая и не третья поломка за три дня, и это начинало злить, но мы были в Монголии, и я всеми силами училась монгольскому терпению и благостному равнодушию. Наливала чай из термоса, делала записи в блокноте, а солнце клонилось к закату.
Хорошо, что в сентябре в Гоби еще тепло и можно сидеть на улице, не думая слишком много о том, что у нас два пробитых колеса и одна запаска, а вокруг знаменитая монгольская плотность населения в два человека на один квадратный километр. То есть никого. Ни юрт, ни машин, ни овец. Лишь бескрайняя степь и солнце, упрямо падающее за горизонт.
Хорошо, что в багажнике пара канистр с водой, которые мы наполнили в юртах возле песков, и ручной насос, который одолжили (чтобы уже никогда не вернуть) в другой юрте возле тех же песков. Почему мы отправились в путешествие по пустыне на старом сломанном «приусе» с беспечным старым (и кажется плохо видящим) монголом, который не взял с собой компрессор, это уже вопрос риторический. Фольгированной сидушкой я подавала знаки в сторону дороги, где вдалеке двигался еле различимый караван машин, сопровождая взмахи полупаническими напевами: «Лю-ди, по-мо-ги-те, спа-си-те на-а-а-ас». Может, увидят отблески и приедут на выручку.
Не приехали. Солнце зашло. Седьмое колесо за три дня починили нашим аптечным жгутом для остановки артериального кровотечения. Можно ехать, но лишь несколько километров, потом колесо спускает и нужно подкачивать снова. С солнцем ушло тепло, пустыня наполнилась пронизывающим холодом. Но ручной насос согревал. На степь опустилась характерная для этих широт черная тьма, скрывшая собой окружающий пейзаж. «Нам бы юрту, у пастухов всё есть, всё!» — шептал про себя Батор. Россыпь звезд не сильно освещала мир, а фары тусклые. Мы замечали лишь зайцев, тушканчиков и ежиков, которые перебегали дорогу.
— Интересная поездка, интересная, — пробормотал наш водитель, подполковник разведки с руками оттуда, откуда в разведку вообще не берут, в очередной раз вытаскивая домкрат. — Интересная поездка, да, Лена?
Около полуночи, когда на небе зажглась россыпь звезд, мы добрались до юрт, успев пять раз остановиться, чтобы подкачать сломанное колесо. Изможденные, поставили палатку и уснули. До поселка с засваром (это шиномонтаж по-монгольски, я вряд ли когда-нибудь забуду), оставалось 15 километров.
Утром нетерпеливый и беспечный Батор решил домчаться до посёлка Булган на одном дыхании. Видимо, не хотелось больше качать колесо ручным насосом. От того, что он гнал как сумасшедший и не остановился вовремя проверить покрышку, ее зажевало. Теперь колесо уже не накачать и не отремонтировать. К счастью, мимо ехала монголка на «паджеро». Батор поговорил с ней, взял второе сломанное колесо из багажника (то, на месте которого стояла единственная запаска), и они уехали, не сказав ни слова.
Через какое-то время он вернулся, но уже на другой машине. Одно колесо починили, второе надо менять, но теперь мы хотя бы можем ехать. В Булгане еще полтора часа провели в шиномонтаже, перекусывая по ходу вареными яйцами и сосисками на палочках, пока чуть ли не все мужское население поселка решало, что же нам делать. В итоге, кто-то кому-то позвонил, кто-то приехал и нам подобрали колесо — старое, но рабочее. Правда, слегка не нашего радиуса. Но ничего, поставили его назад.
От Булгана до местности Баянзаг, что в переводе значит «богатый саксаулом», оставалось рукой подать. Остановились около того самого саксаулового леса и дальше пошли пешком. Эти места известны тем, что здесь в ходе американской экспедиции 1920-х годов были найдены яйца и кости динозавров. Один из археологов назвал это место Пылающими скалами за красный оттенок породы.
Было ветрено и вместе с тем безумно жарко. Конец сентября, а мы разделись по пояс, пока шли до скал. Там, где на карте обозначено озеро, была лишь рыхлая терракотовая земля и кусты темно-зеленого цвета, похожие на комнатное растение, которое российские домохозяйки наверняка разводят в горшках. Кустов много, но все на территории «озера». Видимо, где-то там, в глубине, вода. Вся остальная растительность – саксаул. В отличие от окружающей голой пустыни, эта местность смотрелась живо.
Вокруг ни души — ни машин, ни людей. Обзорная площадка находится с другой стороны, но никто из нас, включая водителя, этого не знал. Дорогу нам то и дело перебегали крохотные светло-зеленые ящерицы, а в иссушенных кустах местами валялись бутылки. Монголию, как и весь мир, постепенно поглощает пластиковый мусор. Это хорошо, что здесь мало населения и туристов, иначе вся Гоби была бы уже покрыта пластиком. Вспомнилось, как одна бабуля, когда мы ехали на уазике по дороге из Ханха в Хатгал в самом начале путешествия, просила меня выкинуть бутылку из-под воды в окно. В лесу.
Чем ближе мы подходили к скалам, тем масштабнее и внушительнее они становились. Подойдя к подножью, мы увидели затвердевшие и отшлифованные ветрами красные скалы самых разных форм. Поднялись наверх, откуда стало видно, что это огромный комплекс, похожий на Большой Каньон. Иссушенный песчаный грунт, трещины, башенки. Со скал открывался вид на окружающую пустыню. Действительно, полная пустота. Только несколько юрт белеют вдалеке.
Когда вернулись к машине после четырехчасовой прогулки, выяснилось, что наш водитель сильно пьян. Он ждал у турбазы, куда вскоре подъехали туристические уазики. Туристы собирались ночевать здесь, поэтому водители расслабились и принялись за алкоголь (что, конечно, очень непрофессионально, учитывая, что им завтра за руль, но это же Монголия). Но почему напился и Батор, нам неведомо. В планах было добраться вечером до следующего места в списке, но теперь он не мог сесть за руль. Я была, честно говоря, в шоке. Бесконечные ремонты колес, часы на шиномонтажах, незнание дороги и вообще полная безалаберность померкли по сравнению с тем, что водитель, которому мы заплатили, просто тупо напился. И теперь мы не могли продолжать путешествие.
Но Батор не растерялся. «Садись, Алексей, за руль, ты ж оптный водитль», — лепетал он с монгольским акцентом, глотая гласные. Так и поехали. Леша за рулем, Батор на пассажирском сиденье всю дорогу говорил, что мы ему как сын и дочь, пел русские песни про то, как клён шумит над речной волной, и без конца повторял одно и то же, чем сильно утомил.
Когда добрались до Даланзадгада, Батор сказал, что голоден. Ну, кто мы такие, чтобы заставлять человека страдать. Начали искать подходящее заведение, их по дороге было немного. Но нигде нас не хотели обслуживать. Сначала кружились на машине, потом ходили туда-сюда пешком по барам-ресторанам. Батор говорил с персоналом, те качали головой, и мы уходили.
Я не могла понять, почему нас не обслуживают, ведь еще и девяти вечера не было. В итоге, мы устали таскаться по улицам и предложили Батору купить что-нибудь в супермаркете. Но, когда зашли в магазин, он ничего не взял, а просто стоял и хихихал с продавщицей. Мы махнули рукой, оплатили покупки и вернулись в машину. Там он и признался, что есть не хотел, а хотел «похмелиться». Но именно в тот день во всем Южно-Гобийском аймаке было запрещено продавать и наливать алкоголь.
На дворе тьма, мы никуда не доехали и не знаем дороги, наш водитель напился и просит еще, а мы тратим время и ходим с ним по городу в поисках лояльного бара, где наливают, несмотря на закон. Но, если трезвому Батору все равно на наше время и деньги, то пьяному так вообще фиолетово.
Когда выехали из города, он уснул. Мы выдохнули и стали искать путь в черной пустыне. У нас были карты и тусклые фары. До нужной точки оставалось 40 км по грунтовке, на часах — полночь. Но добрались мы только около двух, так как дорога оставляет желать лучшего, а мы пару раз заблудились на одном из ее бесконечных ответвлений.
В темноте в такой местности ориентироваться сложно. Нам пришлось возвращаться на раздвоение дорог, ездить туда-сюда по «гребенке», чтобы выйти на тот маршрут, что рисовала карта, несколько раз объехав одно и то же место с заброшенными постройками, нарезая зловещие круги и не понимая, как выбраться.
В итоге самостоятельно, пока водитель сладко спал, мы доехали до места. Потом милые иностранцы в хостеле в Улан-Баторе скажут, что надо было его «высадить» где-нибудь в пустыне, а самим поехать на «приусе» дальше.
В темноте ночи мы поставили палатку, ничего не видя вокруг, и уснули, поставив будильник на рассвет. Хоть один раз, хоть в одном красивом месте мы хотели увидеть рассвет…
Рассвет проспали, выключили будильник и не нашли в себе сил вылезти из спальников. Когда выглянули из палатки в десятом часу, вокруг была голая степь. Никаких скал, к которым мы так упорно ехали, никакой Белой Ступы, обозначенной на карте.
Почти рядом с тем местом, где ночевали, дорога уходила вниз, чего в темноте мы, конечно, не увидели. После завтрака спустились по ней на машине, и буквально через 15 минут перед нами открылись разноцветные холмы и скалы. По своей «архитектуре» и облику они походили на Баянзаг, но те были красного цвета, а здесь — удивительное многообразие оттенков.
Мы остановились у подножья скального массива, похожего издалека на огромный белый замок, и дальше пошли пешком. Белая Ступа — это не отдельно стоящая скала, возвышающаяся над остальным ландшафтом, а обрыв, огромная прямоугольная ступень, похожая на каньон, у которого нет второй, противоположной стороны. А на дне этой несуществующей реки растекались один за другим маленькие разноцветные холмы. Они не были окрашены однородно, а, скорее, пятнами и полосами — красные, розовые, коричневые, фиолетовые, желтые, оттенки. Сам замок, эта вертикальная скальная стена-ступень, издалека казался однотонным белым массивом, но, когда подошли ближе, на нем тоже появились цветные полосы — тонкие фиолетовые прожилки.
Мы шли по холмам вверх-вниз, и под ногами пестрела иссушенная земля. Желтая основа, а на ней наплески как будто цветной акварелью. Казалось, что цвет только сверху, на поверхности, такими неплотными и ненасыщенными были цвета, но на самом деле они уходили глубоко вниз. Мы поднялись наверх, на вершину огромной скалы, с высоты которой холмы казались припорошенными индийскими специями — вот там холм желтой куркумы, здесь, потемнее, карри, а за ним — корица и шафран.
Мы снова спустились и прошли вдоль подножья скал, и каждый новый вид казался еще более захватывающим. Вертикальная скала не была ровной, а состояла как будто из столбиков, между которыми ветром, водой и временем сформировались полости, гроты и колодцы. Как будто соты, подобные пещерным городам в Крыму. Какой же должен был быть в этом месте рассвет...
От Белой Ступы наш путь лежал обратно на север – в Улан-Батор. Дорога изматывающая, так как, как обычно, мы собрали все кочки и ямы и снова покрылись просочившейся в машину гобийской пылью. Путешествие по пустыне длилось 5 дней, но осталось ощущение недосказанности и недосмотренности, поэтому мы еще обязательно вернемся в Гоби.
Послесловие. Улан-Батор
В столице заселились в бюджетный хостел, заплатив за три ночи $28 на двоих. Хостел оказался не очень уютный, немного грязный и без отопления, но зато там собралась интересная компания путешественников со всего мира: велосипедисты из Аргентины, Испании и США, парень-пешеход из Барселоны, молодая пара из Великобритании и седой путник из Австралии. Многие из них попали в Монголию из России, проехав сначала по Транссибу до Байкала, а потом через границу в Кяхте.
Парень из Барселоны пылко рассказывал нам о московских барышнях. «Безумно красивые и сексуальные» москвички в летних платьях навсегда нарушили покой каталонца, когда тот был в столице в разгар жаркого июля. Молодая англичанка индийского происхождения поделилась, что Россия понравилась ей больше, чем она сама того ожидала. А велосипедист из Мадрида, путешествующий по миру на двух колесах 15 лет, отметил, что участок дороги от Иркутска до Слюдянки был самым сложным и страшным в его жизни. Лавируя между фурами и горными склонами, он преодолел путь в сто километров за один световой день, чтобы поставить палатку на берегу Байкала и быть съеденным комарами, расплодившимися из-за обильных тогда дождей.
Что и говорить, очень приятно оказаться в такой веселой компании профессиональных путешественников. Люблю свободную, интернациональную атмосферу хостелов.
На следующий день мы попали на культурный фестиваль: артисты национального театра устроили представление с песнями и танцами. Потом, протопав 4 км по пыльным задворкам Улан-Батора, посетили оптовый склад изделий из шерсти и закупились носками и свитерами. А вечер провели в местном баре, где молодые монгольские хипстеры потягивали разливное светлое под названием «Чингис».
Дошли и до рынка Наран-туул, который все почему-то советуют, но ничего интересного там не нашли. Некачественный китайский ширпотреб и не сказать, что дешевый. Долго бродили там, запрятав деньги в носки от карманников, но так ничего и не купили.
По центру Улан-Батора удобно передвигаться пешком, но скоро начинает болеть голова от постоянных сигналов машин и свистка регулировщиков, которые дополняют исправно работающие, но, видимо, в хаосе монгольского движения нисколько ему не помогающие светофоры, а лицо покрывается пылью, которой неизменно наполнен город. Поэтому на более длинные расстояния мы ловили попутки, это обычная практика среди местных, берут недорого.
Так мы доехали до фешенебельного района Зайсан, где на холме расположен памятник советским воинам. Оттуда открывается отличная панорама города, что привлекает толпы людей. Монголы устроили на памятнике развлечения: дартс с надувными шариками, фото с орлом. В центре должен гореть вечный огонь, но его не было. Наверно, освободившись от оков буддизма в советское время и от оков коммунизма в 21 веке, современные монголы, особенно городские, со спокойной душой забыли как про религию, так и про историю.
Перед отъездом мы успели посетить храм Чайджин-ламы, который находится в центре Улан-Батора в окружении стеклянных высоток. Постройки храма выглядят старыми, фасады запыленные, на козырьках растет трава, как будто храму тысячи лет. Это впечатление особенно усиливается на контрасте с блестящими небоскребами.
На самом деле комплекс построен в 1904-1908 гг. На территории пять отдельно стоящих храмов и пять арочных ворот, соединенных невысокими стенами. До 1937 года это был монастырь, а сейчас музей, службы не проводят. Утром там было пустынно и тихо — оазис посреди шумного и вечно спешащего мегаполиса.
Забрав из хостела вещи, мы пошли ловить попутку до вокзала. Почти сразу остановилась новая «Лада» — первая, увиденная нами в Монголии. За рулем сидела молодая монголка, которая очень хорошо говорила по-русски, так как раньше жила в Москве. Сейчас она работает в местном салоне русского автопрома, на заднем сиденье у нее лежали элегантные желтые лодочки. Девушка не взяла с нас денег. «Я просто захотела вам помочь».
Лучшего завершения путешествия по Монголии придумать было нельзя. Как будто специально нам напомнили, что в этой стране живут преимущественно бескорыстные и добрые люди.
Спасибо, что дочитали до конца :)