Какова была обстановка, настроения в городе Уфе во время войны? Сейчас нам трудно это представить, поэтому любое свидетельство того времени очень ценно. В этом материале я приведу яркие воспоминания о жизни творческих коллективов, которые в военные годы занимались поднятием боевого духа и у гражданского населения, и на фронте. Довольно интересно описывает это Сергей Синенко в своей книге "Глубокий тыл":
"В военные годы люди, уставшие от жизненных тягот, тянулись к простым и сентиментальным песенкам, к любым зрелищам, к любому проявлению искусства. В городских дворах вновь, как во времена уже позабытой Гражданской войны и НЭПа, стали появляться уличные музыканты. По дворам ходили цимбалисты из числа эвакуированных киевлян, игравшие «Чардаш» или душещипательное — «Девушку, с глазами дикой серны полюбил суровый капитан...» Случалось, что в городском дворе выступал один музыкант, но это был человек-оркестр. Трудно было подсчитать, на скольких инструментах он играл одновременно. Все у него было продумано и звучало — колотушка била в барабан, звенели привязанные к коленям тарелки, руки растягивали маленькую самодельную гармошку, а головой он потряхивал головой, был слышен звон бубенцов.
В утренней тишине городского двора возникали, как будто бы принесенные откуда-то ветром, негромкие звуки гитары и мандолины. Музыкальный дуэт замирал, и одинокий тоскующий женский голос заполнял все вокруг: «Мы сегодня расстались с тобою без ненужных рыданий и слез. Это лето внезапной грозою над моей головой пронеслось...» В центре двора стояли уличные музыканты, весь вид которых — небрежно накрашенный рот девочки-певицы, большие перстни на желтых пальцах старого гитариста, переброшенный через плечо полосатый шарф музыканта, держащего в руках мандолину — напоминал о далеком довоенном мире. Музыканты смотрели прямо перед собой, никого не видя, как бы находясь на большой театральной сцене. В заключение они играли непременное «Прощание славянки» и скрывались в подворотне. А через несколько минут из соседнего двора доносились слова все того же теребящего душу романса.
Несмотря на общую нищету и полуголодное существование, культурная жизнь в Уфе во время войны была многообразной. Приток в войну вместе с эвакуированными из южных и западных областей людьми знаменитых музыкантов, композиторов, артистов, писателей, художников, — все это, вместе взятое, меняло культурную среду города, снимало с него тот налет провинциальности и замкнутости, который лежал на нем долгие годы. Театры становились центрами городской жизни. Кроме оперного и драматического, популярность получили филармония, а ближе к концу войны — театр оперетты. Горожане в те годы ходили на спектакли, чтобы посмотреть на столичных звезд — Плисецкую, Максимову, Печковскую, каждое их выступление становилось событием. Театральная жизнь Уфы не замирала В оперном театре выступали знаменитые певцы — Зоя Гайдай, Иван Паторжинский и другие звезды. Уфа приобретала авторитет культурного города с театральной публикой.
Для Башкирского театра оперы и балета, Башкирской государственной филармонии, Союза композиторов Башкирии военные годы стали временем становления — приобретения опыта и мастерства, расширения классического и национального репертуара. С началом войны Башкирский оперный и Башкирский драматический театры объединились, русский и башкирский театры кукол слились в один, а уфимский театр юного зрителя был закрыт. В состав театра оперы и драмы и уфимского драмтеатра вошли основные труппы эвакуированных украинских театров. Уже ближе к концу войны в Уфе стал работать театр музыкальной комедии.
Театры в военные годы полностью пересмотрели свои репертуары. На сцене Башкирского театра драмы были поставлены пьесы о героике гражданской и Великой Отечественной войн — «Человек с ружьем» Николая Погодина, «Нашествие» Леонида Леонова, «На берегу Белой» Рашида Ниг-мати и другие, на сцене русского драматического театра шли «Фронт» А.Е. Корнейчука, «Дни суровые» Н.Е. Вирты и «Любовь Яровая» К. Тренева. Коллектив театра оперы и балета поставил национальные оперы «Акбузат» Х.Ш. Заимова и А.Э. Спадавеккиа, «Айхылу» М. М. Валеева и Н.И. Пепко, «Карлугас» Н.К. Чемберджи, балет «Журавлиная песня» Л.Б. Степанова. Репертуар обогащали русские классические оперы.
Очень трогательны воспоминания о военных годах в Уфе у артистки Гюлли Мубаряковой, описанные ей в книге Владимира Жеребцова "Из-под шапки-невидимки":
"Существует подлинная история, когда в самые трудные годы войны в труппе Салаватского башкирского театра остались одни женщины, недавно и спектакль поставили на эту тему... Всех мужчин забирали на фронт, и отец мой страстно рвался на передовую. Но ему выдали бронь, вызвали в Министерство культуры, определили художественным руководителем театра, и он должен был в кратчайшие сроки поставить спектакли о войне. И спектакли такие появились. Так как пьес на эту тему не было, зачастую автором пьесы и режиссером спектакля был сам Арслан Мубаряков. Наверное, никогда так плотно не соприкасались драма жизни и театр, как в то время. Люди получали похоронки и приходили смотреть спектакли, где в основе сюжета лежит драма о женщине, чей возлюбленный погиб на фронте, но она с похоронкой на руках продолжает ждать и дожидается своего любимого, и в кульминации спектакля запах победы витает над сценой — непростое, скажу я вам, время. Срочно были организованы агитбригады из артистов, призванных поднимать боевой дух бойцов в атмосфере ежесекундной смерти. Когда я собирала сведения об отце для книги воспоминаний, мне удалось встретиться с бывшим политруком легендарной 112-й Башкирской кавалерийской дивизии, и он рассказал, как во время войны в дивизию приехала делегация, в составе которой был и Арслан Мубаряков с поэтом Рашитом Нигмати. «После выступлений,— рассказывает политрук, — Арслан Мубаряков очень долго беседовал с генерал-майором, командиром дивизии Шаймуратовым Минигали Миназовичем и просил оставить его в дивизии. Но генерал-майор был непреклонен. Он сказал: “Мы и без тебя повоюем, а твоя задача — сохранить театр”».
Помню один яркий эпизод из тех времен: вся труппа театра возвращалась с гастролей. Поздняя осень, но холодно не по-осеннему. Артисты и их дети, закутанные по самые глаза большими платками, да и чем попало из реквизита, высадились на полустанке Кропачево. Стоим на платформе с тюками и ящиками декораций и реквизита, слабо желтеет единственный фонарь. Холодно, вечереет. Помню, как отец то прибегает, то опять куда-то уходит, требует у начальника вокзала, еще у кого-то, чтобы артистов увезли в Уфу, подключил все свои регалии, звания и депутатский статус. И вдруг объявляет: «Стройтесь в цепочку! У нас две минуты на погрузку». В это время подъезжает товарняк, и открывается вагон с углем. Артисты по цепочке, без разбору стали бросать тюки, ящики и детей в вагон. Не помню, как мы все расселись, как устроили детей. Только помню, как открылся вагон в Уфе, и мы высыпали на платформу, лица у всех черные, в угольной пыли, одни зубы только белые. Взрослые хохочут, ну и мы, дети, вместе с ними. Никто не брюзжал, не. выражал недовольства. Все артисты настолько доверяли и полагались на своего руководителя.
Помню, как между выездами агитбригад и спектаклей, артистки в подвале Театра оперы и балета стирали бинты и солдатскую одежду. На входе каждой давали кусок мыла, они в подвале становились в ряд у корыт, тазов, рядом огромная куча одежды вперемежку с бинтами. Мама частенько брала меня с собой, видимо, оставлять было не с кем. Я до сих пор помню, как тяжелые солдатские ватники окрашивали воду в бурый цвет, и вода из тазов стекала по полу к стоку кровавой рекой, как солдатские ватные бушлаты, штаны и бинты сушились на горячих трубах в подвале театра. И работа шла в полном молчании, только блестящие от слез глаза женщин, шум металлических тазов и запах крови.
Помню, как во время войны нас, детей актеров, родители часто брали с собой в поездки по деревням. Время было голодное, а там была возможность разжиться хоть какими-то продуктами. Собственно говоря, другой формы оплаты тогда и не предполагалось. Только натуральный обмен. Где несколько мешочков зерна, несколько яиц или молочные продукты — уж что-то и достанется. Отец тогда был руководителем театра и сам распределял это продовольствие между всеми артистами. Иногда зерно считали по горстям — настолько мало его на каждого приходилось. Причем нашей семье после такого распределения доставалось меньше всего. Мама пыталась ворчать, мол, мы тоже такие же члены коллектива, но отец всегда ее останавливал.
Помню, мы с бабушкой (по материнской линии) с самого раннего утра шли занимать очередь за хлебом, который выдавался по карточкам. Хлебный магазин находился на улице Ленина, там, где сейчас «Макдоналдс». Живая очередь уходила за главпочтамт. Мы с бабушкой еще ходили продавать на рынок старые газеты (дома была пачка довоенных газет), которая использовалась как оберточная бумага для покупок. По вечерам вязали теплые носки и варежки, помню, как я вышивала кисет для табака, и такие посылки отправлялись на фронт по всей стране".
Еще о войне:
Как лечились солдаты в госпиталях Башкирии