В полётах на нашем самолёте в невесомости оказался Гай Ильич Северин, мастер горнолыжного спорта СССР, чемпион страны. Чтобы быть, как он — блестящим слаломистом, надо обладать выдающейся способностью мгновенно ориентироваться и передвигаться в пространстве. Для этого надо иметь очень хороший вестибулярный аппарат. Он есть у Северина.
Полёты нашей летающей лаборатории ЛЛ Ту-104 № 42396 продолжались. В режимах невесомости проводились испытания разных технических устройств, их потом устанавливали на космические корабли. А я накапливал знания о том, как разные люди чувствуют себя при невесомости. Тошнота возникала у многих (41 %), нередко бывала и рвота (20 %). Становилось ясно, что эти «болезни невесомости» не так уж опасны и, конечно же, не смертельны. Однажды выяснилось, что это не так.
Начальник Лаборатории № 24 нашего института Гай Ильич Северин предложил мне себя как испытуемого в режимах невесомости. Допуск к полётам на летающих лабораториях у него был. С ним приехал молодой, молчаливый человек в очках. Он показался мне знакомым. Действительно, я видел его в декабре 1960 г. в Лаборатории № 47, когда там первые шесть кандидатов в космонавты учились управлять кораблём «Восток». Это был Константин Петрович Феоктистов. Мы знали, что первый космический корабль был сделан как шар («шарик») по предложению Феоктистова.
Летим. Невесомость. Сразу скажу, что Феоктистов реагировал в невесомости, как испытуемые, причисленные мной к первой группе: сначала лёгкий испуг, за ним радостная улыбка. И так во всех режимах.
После первого режима вижу, что Северин бледен, рубаха мокрая от пота, хотя день был не жаркий и в самолёте прохладно. Во втором режиме невесомости и после него у Северина — рвота. В третьем режиме она усилилась. Лётчики решили немного полетать, не создавая «горок» невесомости. Самочувствие Гая Ильича улучшилось.
— Всё! Тошнота прошла, — успокоил нас Северин.
Он до полёта внимательно знакомился с результатами моих исследований и знал, что при повторениях невесомости возникает адаптация (привыкание) к ней. Надеялся на то же и сейчас. Но в следующих режимах ему становилось всё хуже: рвать уже было нечем, но мучительные рвотные потуги повторялись. Гай Ильич удалился в туалетный отсек, в хвостовой части самолёта. На мои вопросы отвечал:
— Не обращайте на меня внимания. У вас сегодня сложная срочная работа.
Мы отлетали 12 «горок», программу выполнили. На следующий день Гай Ильич подробно рассказал обо всём, что с ним было в полёте. Во всех режимах невесомости ему было крайне неприятно, что самолёт летит вперёд, но «перевёрнутый вверх ногами» тошноту и рвоту терпел с трудом. Я тщательно всё записывал. Закончил он словами:
— Невесомость — не для меня.
Но я уговорил его слетать ещё раз:
— Ведь, должна же быть адаптация!
Такую сильную рвоту, что была у него, я видел впервые в полётах по параболе, и мне было интересно, как будет протекать адаптация к режимам невесомости.
Через неделю Северин вновь летит с нами. И в первом же режиме невесомости у него - сильнейшая рвота. Гай Ильич на всякий случай не завтракал, и потому рвота - лишь остатками пищи и желудочным соком (я понимаю, что эти подробности могут быть интересны лишь космическим медикам). Во втором и третьем режимах и между ними рвотные потуги - всё сильнее, становятся непрерывными. Идём на четвёртую «горку». Я рядом с Гаем Ильичём. Вижу в скудных рвотных массах что-то жёлтое. Это значит, рвота не только из желудка, а уже из двенадцатиперстной кишки, туда во время пищеварения выходит желчь из желчного пузыря. Бегу к лётчикам, кричу:
— Надо садиться! Гаю плохо!
Садимся. Через полчаса мы с Женей Берёзкиным помогаем Северину выйти из самолёта. Вызываем машину, его увозят.
После этого полёта остался один фотоснимок. На нём запечатлено «драматическое» событие, случившееся во втором режиме невесомости. Наш кинооператор Володя Клычков взял в полёт стеклянный графин с водой, чтобы вытряхивать её в невесомости, а она крупными каплями парила бы в воздухе. Но при невесомости Володя не удержал графин и кричит:
— Ой! Держите! Держите его!
Это про графин. Я, сунув фотоаппарат в руки Жене Берёзкину, бросился ловить графин, чтобы он не разбился, упав при перегрузке. Берёзкин сделал снимок: на переднем плане Феоктистов. Чтоб не летать по салону, он ухватился за лееры, закреплённые на потолке, и упёрся ногами в пол, Северин уже без пиджака и рубахи отталкивается руками от пола, вдали Клычков парит в воздухе и не может дотянуться до графина и я, Китаев-Смык, лечу ему на помощь.
Фотоаппарат перед полётом мы с большим трудом выпросили у Георгия Константиновича Мясникова, начальника Лаборатории № 12 (Отдела кино-фото-документации) ЛИИ. Он дал фотоаппарат, опечатанный в 1-м Отделе. Таким мы его и возвратили. Из всего заснятого мне дали лишь три вырезанных кадрика, почему изъяли всё остальное — не знаю.
Был ещё случай с опечатанным фотоаппаратом, трагическим участником которого чуть не стал Мясников. В 1968 г. из ангара лётно-испытательной станции (ЛИСа) туполевской фирмы впервые выкатили новейший советский сверхзвуковой пассажирский самолёт Ту-144. Туполевский ЛИС располагался на территории нашего института — ЛИИ. Я как раз проходил мимо и видел и эту удивительно красивую машину со стремительными формами и множество высокопоставленных военных-генералов. Среди них выделялся большим ростом военный министр — генерал А. А. Гречко.
Фотосъёмка этого мероприятия у нас была доверена Мясникову.
И вот, через два дня после этого в одном американском журнале: на обложке, появилась роскошная фотография этого очень секретного события.
Мясникова арестовали. Но он добился проведения следственного эксперимента, на котором был выполнен геометрический расчёт фотосъёмки, продлена вдаль линия визирования.
Оказалось, что американский фотоснимок был сделан не с поверхности нашего аэродрома, где стоял с фотоаппаратом Мясников, а с какой-то точки выше Мясникова на 8–10 метров. Но таких высоких устройств тогда на аэродроме не было. Фотокадр был снят с далёкого высокого холма, по которому проходила шоссейная дорога. Вероятно, снимок был сделан фотоаппаратом с мощным телеобъективом из окна, «случайно» остановившегося какого-то дипломатического автомобиля. Мясников был полностью оправдан и даже, как говорили, получил благодарность за участие в раскрытии «шпионской акции».
Надо сказать, что возникновение в невесомости таких сильно выраженных физиологических нарушений, как у Гая Ильича, наблюдалось нами тогда, в 1961 г. впервые в мире. И мне неизвестно — было ли подобное в невесомости ещё у кого-либо.
В последующем Г. И. Северин, талантливый инженер-изобретатель, стал Генеральным конструктором космической техники, Героем Социалистического Труда, академиком АН СССР, был награждён Орденом Андрея Первозванного, продолжал заниматься любимым горнолыжным спортом.
После случая, произошедшего с Севериным, о котором я рассказывал выше, я стал расспрашивать всех желающих полетать в невесомости: были ли у них тошнота или рвота при плавании по морю или в авиационных полётах. Но никто, конечно, не признавался. И были ещё два человека, крайне плохо чувствовавшие себя в режимах невесомости.
Николай Бахилин, техник-приборист завода № 918 (ныне — НПП «Звезда») уговорил меня взять его в полёты на нашем ТУ-104. Начиная с первого режима, ему казалось в невесомости будто что-то сильно тянет его вверх. В первом же режиме он почувствовал тошноту и срыгнул. В последующих режимах и между ними была мучительная рвота: сначала остатками пищи, потом желудочным соком, потом желчью, а после восьмого режима я увидел в рвотных массах так называемую пузырную желчь (это тоже только для медиков). Состояние Николая ухудшалось с каждым режимом. Мы поместили его в туалетный отсек самолёта. В невесомости он там парил, при последующей перегрузке грохался на мягкий диванчик. У нас не было никакой возможности прекратить полёт — мы выполняли испытания — задание было государственной важности.
После каждого режима невесомости я, как мог, старался облегчить состояние Николая. В 10–12-м режимах он уже был в полуобморочном состоянии, пульс частый, слабого наполнения (медикам понятно, что это значит). Через два часа после посадки Николая вынесли из самолёта, доставили домой. На работу он смог выйти только через неделю.
Также тяжело перенёс испытания наш лииёвский инженер Евгений Рудаков. Меня уговорила взять его в полёт моя помощница Светлана Сергеева. И когда в режимах невесомости ему стало очень плохо, Света увела его в туалетный отсек и там следила за ним до конца полёта (12 режимов невесомости). Мне она говорила:
— Ничего, держится.
Самолёт приземлился. Рудакова отвезли домой, на работу он вышел, как Бахилин, через семь дней.
Бортинженер нашего Ту-104, Анастасьев после таких «рвотных неприятностей» вызывал уборщиц (сотрудниц ЛИИ). Они мыли спец. растворами пол, протирали стены и потолок но, всё же, запах «желудочного сока» долгое время не выветривался и встречал всех входящих в самолёт.
Друзья, сообщайте ваше мнение и подписывайтесь на канал «Проникновение в космонавтику».
Дайте прочитать вашим родственникам и знакомым. Пусть они тоже подпишутся на канал. Читайте предыдущие материалы и те, что будут публиковаться дальше.
С уважением, Леонид Александрович Китаев-Смык.