#байкиизсклепа
Уездный город N, отмоленный одним святым ученым богословом от убийственных перемен большевистского периода, расположен на юге России. Он удалён не только от больших городов, но и от зон конфликтов и новых войн. Там все так же тихо и сонно, как было при Хлестакове.
Воспетое классиками, давшее название команде КВН, ставшее именем альбома группы «Зоопарк», это величественное в своей стильной самобытности захолустье меняется очень мало.
Разве что интернет немного взбудоражил эту благодатную русскую глубинку. Но лишь самую малость. Всемирная паутина просто стала для местных земцев апгрейдом неповоротливого телеящика, который, к слову, никуда не делся и прекрасно доживал, утешая пенсионеров.
На протяжении нескольких веков в монастыре на окраине города N работала духовная семинария, которую создал и опекал упомянутый святой.
Семинария небольшая, уютная, соотносимая с Лаврой в Сергиевом Посаде примерно как Москва с Городом N. Мы понимаем, что Москва и N - это города, в обоих есть Кремль, администрация есть. Однако, главная площадь города N совсем недавно была покрыта асфальтом. Многие жители ещё помнят, как летом, в доасфальтовый период, главная площадь взрывалась клубами пыли под колёсами проезжающих машин. Смеются они, и говорят, что с появлением на площади асфальтового покрытия наступил в их краях каменный век. Так что город городу рознь, братики мои сударики.
Русское население города N, лишенное возможности ездить по городу на самокате с одноразовым стаканчиком кофе в руке, продолжало перенимать свычаи и обычаи соседствующих народов, обитателей гор. В городе N. издревле, со времён самых незапамятных, жили казачьи семьи разных казачьих кланов. Границы города N обозначали две реки, которые и дали имена казачьим общинам.
В своих дневниках упомянутый святитель пишет, что нравы в их семинарии были довольно свободные: студенты покуривали табачок и на лекции запросто могли «принять самые непринужденные позы.»
И тем не менее, семинария города N, так же, как и Лавра - закрытое режимное учебное заведение. Если хочешь отлучиться - пиши прежде прошение на имя ректора. И если решил жениться во время обучения - твори такожды, иначе отчислят без разговоров.
Так и поступил прекрасный кареглазый юноша, отпрыск древнего казачьего рода, статную и пышущую силой фигуру которого не мог скрыть подрясник. Юноша был скромен и чист душой, учился старательно. На втором курсе он влюбился.
Девушки в таких заведениях учатся на регентш - руководительниц церковных хоров. Как и все студентки семинарии, его избранница вместо традиционного платка покрывала голову тонюсеньким кружевным шарфиком - чтобы лучше слышать музыку, дитя мое, как сказал волк красной шапочке. Ее крошечные ножки всегда были обуты в туфли или сапожки на высоких каблуках - считалось, что ноги так меньше устают от долгого стояния на службе. Стан у этой девушки был тургеневский - долгий, тонкий, гибкий. Глаза - чернее ночи. Волосы тоже чёрные, как смоль: густая длинная коса вилась по спине змеей. В остальном, девушка была одета, как того требовали правила - длинная юбка, чуть открывающая сухие изящные щиколотки, скромная однотонная блузка с длинным раковом, наглухо, до самой шеи застегнутая. Девушки ходили так даже в жару и не роптали. Никто из них не хотел стать соблазном для семинаристов, потому что духовник их отделения часто и с выражением цитировал в своих выступлениях отрывок из Евангелия, где тем, от кого исходит соблазн, луче бы сразу мельничный жёрнов надеть на шею и утопиться, чем вот это вот все.
Питались в семинарии скудно. Настоящую революцию в жизни студентов произвёл появившиеся в лавочке возле семинарии ролтон и постный майонез. Бытовала там такая шутка: все студенты семинарии делятся на две группы: умеренные ролтонеане и радикальные. Радикальные, в отличие от умеренных, ели ролтон без постного майонеза.
Наш герой воспылал чувствами к нашей героине несмотря на скудость рациона и строгость распорядка семинарии. Он поджидал ее в перерывах между занятиями, страстно желал держать за руки. Даже не посоветовавшись со своей многочисленной роднёй наш герой, назовём его Виталий, сделал предложение своей особе. Назовём ее Анна. Получив согласие ее, чуть не умер от счастья. И сел писать прошение ректору. Через пять дней ректор вызвал Виталия и Анну к себе. Они пришли, взволнованные, ещё робея взяться за руки. Приветственно испросили благословения. Ректор, пожилой многоопытный в деле воспитания молодежи архимандрит, после короткого разговора передал счастливой паре своё письменное согласие.
Анна и Виталий пошли в ЗАГС города N., подать заявление. Нет, не пошли. Они полетели над городом, как на мужчина в зеленой рубашке и женщина в фиолетовой блузке на картине Марка Шагала.
Вся жизнь уездного города N., его двухэтажные особняки с деревянным вторым этажом над основательным каменным первым, палисадники с запылёнными мальвами, томные от жары дворняги, которым лень лишний раз гавкнуть, упитанные котики, тоже томные, «мявкающие через раз», как говорили их добрые хозяйки - все это было далеко-далеко внизу.
Заметим апропо: владыка архимандрит, добряк с окладистой белой бородой, на которую обзавидовался бы Дед Мороз, на прощанье велел Анне и Виталию немного отметить помолвку: посидеть с друзьями в корпусе мужского общежития. Виталий знал, что жадничать в таких случаях - непростительный грёх. В лавочке возле семинарии им были закуплены сыр, хлеб, селедочка, лук и пять бутылок кагора.
Как всегда бывает в таких случаях, весть о праздничной посиделке в мгновение ока облетела семинарию. Ликованию не было предела. Друзья Виталия тоже придерживались того предрассудка, что жадничать - грех, тоже купили хлеба, сыра, сайру, кукурузу в банках и кагора. Подруги Анны смастерили селедку под шубой и наварили картошки.
Вошли Виталий и Анна на территорию семинарии и освятили это блаженное место своим счастьем. Шумные приветствия, объятия, поздравления, смешные замечания, добрые пожелания сыпались на них из рога изобилия сердечного их друзей, сокурсников и сокурсниц.
Собрались в общей комнате мужского общежития, сдвинули столы, заставили их смешными разномастными чашками и тарелками. Что может быть лучше и веселее такой вечеринки? Не надо им было разносолов и деликатесов, все казалось вкусным и уписывалось за обе щеки. Потом начались тосты и многолетия.
После отбоя девушки ушли в свой корпус, а юноши остались. Они захмелели порядочно, а кагора ещё оставалось много. И тут Виталий запел. Его чистый, хорошо поставленный голос выводил родную казачью песню. Долго, со вкусом распевал он гласные -
каждая фраза песни становилась долгой и живописной. Начиналась песня с картины природы:
По-над берегом да гусочки гагачут.
Э-э ой, гагачут, да дай с воды идючи...
Прихотливая мелодия змеится, как река Т., берущая своё начало в горах, на леднике, сбегает стремительно вниз, по каменистым склонам в предгорья, и разливается широко, замедляется на припеве:
И встали гребнски казаки
Э-э ой, казаки, да перед Грозным Царем.
Страшная сцена эта содержит великое напряжение: стоят перед Грозным Царем бесстрашные богатыри и плачут.
Они решили присягнуть ему. Заканчивается их вольница, начинается служба. За свою свободу просят они награду. В них говорить отчаяние. Потому что прошёл слух, будто примет их присягу Царь, потешит своё самолюбие, а потом казнит-запытает:
Ты скажи, скажи нам, Грозный Царь,
Скажи ты нам, да гребенским казакам,
Э-э ой, казакам, чем нас пожалуешь?
И бесконечный распев смелой просьбы: чем пожалуешь нас, чем порадуешь.
И встал Грозный Царь, посмотрел на Казаков, на дюжих воинов, плачущих перед ним, и сменил гнев на милость:
Я пожалую, казаки вас..
И в этот неподходящий момент, когда уж подхватили песню дивным и диким многоголосием все друзья Виталия, когда звенела - разливалась над неказистым столом чистейшая квинта, вошёл дежпом. Дежурный, э-э ой, да помощник. Фигура символическая, номинальная, как английская королева. Потому что следить за дисциплиной в семинарии необходимости не было. Порядки в ней были такие древние, как глубокая колея - и захочешь не соскочишь. А тут - такое невиданное дело - шум э-э ой, да после отбоя. Сутулый и хиленький дежпом взбудоражился позитивной энергий печника из стихотворения про Ленина: ему представился редкий случай пофорсить:
⁃ Так, братья, - начал он, дав петуха от волнения - шум после отбоя! Расходимся!
Сердитые на испорченную песню хмельные семинаристы просто онемели от возмущения. Яруг, в крещении Иаков, воскликнул:
⁃ Как не хорошо, брат! У человека праздник. Нас владыка ректор благословил вина выпить - (ректор, конечно, если и благословил, то не так прямо и категорически, но брата Иакова уже понесло: он цокал языком, качал головой и повторял с разной интонацией:
⁃ Нехорошо, дорогой, нехорошо. Проси у людей прощения.
Загомонили остальные.
⁃ Я прошу всех разойтись - озверел и заупрямился дежпом. Распорядки семинарские вы знаете. Будете хулиганить и орать дальше - я казаков позову, они вас быстренько разгонят!
Вот это зря было. Жених наш, Виталий, просто взорвался:
⁃ Ах ты, гад, ты человек или нет! Кто тут орет? Казаков он позовёт! А мы кто?
- Семинаристы - не то спросил, не то ответил дежпом - вы - семинаристы.
Хмельная толпа двинулась на дежпома, объяснять ему, кто они есть, а он, бедолага, не придумал ничего умнее, как драпануть от наступавших. Они как-то рефлекторно, как коты за клубком, ринулись догонять его.
О, что это было за уникальное зрелище! Жемчужина южной Луны светила с черного бархатного небосвода. Фонари лили свой тусклый свет на ухоженные, засаженные цветами аллеи, по которым веками лишь степенно, чинно, благородно ходили семинаристы, монахи разных рангов и благоговейные паломники, а теперь, изумляя ландшафт, бежал во всю мощь дежпом, выкидывая ноги вперёд, разбрасывая долгие полы чёрной своей свитки. Скуфейка слетела с головы его - он даже не обернулся. А за ним гнались, срезая дорогу, лихо сигая через клумбы, развевая чёрные свои одежды хмельные семинаристы.
Потому что кровь - великое дело. Что впитал ты с молоком матери? Какие песни ты слушал и запомнил. Все фамильное, традиция и уклад внутри тебя - как ружьё на сцене. Даже если сюжет пьесы совсем не о том, оно обязательно выстрелит.
Стремглав влетел дежпом в свою келлию и, шумно, навзрыд, дыша, заперся на замок.
Уже через мгновение дверь затрещала под натиском молодых сильных тел. Дежпом в ужасе, который придал ему сил, загородил дверь старинным шкафом, который стоял на своём месте со времён царя Гороха. Был он тяжёл, но тут сдался и со страшным скрипом съехал со своего места. От ножек остались углубления в полу. Дежпом, вдруг ощутив себя Ниф-Нифом в непрочном шалаше, начал горячо молиться всем святым и Богородице. Борода его тряслась, долгая, до пояса, косица растрепалась. Слёзы струились из его подслеповатых глаз.
И, о чудо! Грохот стих! Голоса за дверью посовещались и удалились. А потом кто-то вернулся и минут десять скребся, сардонически всхохатывая, в дверь. Наконец волки перестали дуть на домик дежпома, и удалились во своя си. Воцарилась полная тревоги тишина.
Вам интересно, чем наградил Грозный Царь казаков? Вернёмся же в общую комнату и дослушаем песню.
А пожалую я вас, да гребенски казаки,
Э-э ой, казаки, да быстрым Тереком.
Да быстрым Тереком, да все с притоками.
Э-э ой, с притоками.
Казаки ещё пуще заплакали. Это теперь была их река. И больше ничья. Плакал и Виталий на плече у Иакова удивительными счастливыми слезами.
Много славных песен было спето за тем столом, допит кагор. Перепившиеся семинаристы уснули кто где.
Солнышко начинало пригревать с самого утра, обещая страшную жару к полудню. Проснулись насельники семинарии, пошли по своим делам. Дежпома видно не было, а у келии его начал собираться народ. На дежпомовской двери кто-то размашисто, с кляксами, написал серебряной краской слово «ЧЕРТ» .
Сам дежпом выглянул, наконец в окошко, и попросил помочь ему отодвинуть шкаф. Яростная сила страха оставила его, и он не смог оттолкать шкаф от двери на место. Удивительные вещи творит с людьми животворящий адреналин, не правда ли? Пара первокурсников забрались к нему через окошко и вызволили беднягу, который, увидев надпись на двери своей келии помчался к начальству с докладом.
Перепившиеся друзья мучались страшной головной болью и ничего не помнили. Может, лукавили? Хотя, скорее всего, нет. Не позволяли себе такого. Светлые души.
Дело кончилось тем, что тихие и краснеющие участники пирушки в присутствии архимандрита попросили дежпома великодушно их простить. Так же прошение было испрошено у иконописцев - за взломанную дверь в мастерскую, взятую без благословения краску и кисти.
Долго ещё дежпом ворчал и сетовал владыке на времена и нравы, на что благодушный старец улыбался одними своими синими в морщинках глазами, да разводил руками, приговаривая неизменное:
⁃ Студенты, брат, студенты!
И уходил по своим делам, напевая себе под нос песню о Грозном царе, помиловавшем казаков.