От старости. Ушел гордо, как сноб. Без истерик и жалости к себе. Уткнулся носом в опилки и перестал кушать.
И время подгадал - под вечер, чтобы нам удобнее было его хоронить в темном дворе, без устраивания шоу для соседей. Во дворе у нас лес, пятидесятилетие дубы и клены, под ними мягкая влажная почва, хорошо копается. Взял с собой Машу, чтобы вместе с ней проводить в последний путь нашего друга.
Чтобы местные наркоманы не надеялись на закладку. Ведь если мужик какой-то зарывает коробку из-под обуви, а рядом ребенок, то не закладка же это, наверное, и не какая-нибудь отрубленная конечность расчлененного семьянина, хоть мы и в культурной столице Санкт-Петербург.
Маша уже наплакалась загодя, Шуша давно готовил ее к своей смерти. В бегательном шаре не бегал, демонстрировал вялость, был задумчив. Закрыл даже один глаз и отказывался открывать: "Маша, мне уже четыре года, ну сколько можно". В коробке у него свежие опилки, любимый полотенчик и миска с кормом.
Нового пока решили не заводить. Как-то это неуважительно по отношению к Шуше. Клетка пустует, опустела и детская. Но где-то на горизонте забрезжили признаки гипотетического кота.