Когда мы говорим о становлении российской государственности, то надо помнить, что отправным пунктом здесь было не «призвание варягов», о нашествие монголов.
Напомню, было две завоевательные волны. Первая – «пробная» – в 1223 году. Тогда случилась битва на реке Калке, которую древнерусские князья проиграли. Вторая – походы Батыя в 1237-1238 годах на Северо-Восточную Русь и в 1240-1241 – на Юго-Западную.
Что собой представляла Древняя Русь на тот момент?
Она состояла из примерно полутора десятков независимых государств, связанных династической традицией Рюриковичей и православной церковью – Киевской митрополией. Эти государства, в свою очередь, включали в себя множество уделов, то есть, территорий, в которых правили князья, «посаженные» суверенами – «великими князьями»: Киевским, Владимирским, Галицким, Черниговским, Рязанским, Смоленским и т.д.
На протяжении последних 100 лет своего домонгольского существования Древняя Русь пребывала в состоянии непрерывных внутренних конфликтов, которые в летописях именуются «усобицами».
После того, как со сцены сошли сперва внук Ярослава Мудрого Владимир Мономах (в 1125 г.), а затем и старший сын Владимира Мономаха – Мстислав Великий (в 1132 г.), Дом Рюриковичей погрузился в междоусобный хаос.
В беспросветной династической схватке сцепились различные противоборствующие княжеские «кланы»:
1. «Старшие Мономашичи» – потомки Владимира Мономаха (внука Ярослава Мудрого). Пользовались поддержкой киевлян. Базировались во многих землях.
2. «Ольговичи» – потомки Олега Святославича («Слово о полку Игореве» критически именует его «Гориславичем») – также внука Ярослава Мудрого. Базировались в Черниговской земле и ряде других княжеств.
3. «Младшие Мономашичи» – Юрий Долгорукий (правнук Ярослава Мудрого, младший сын Владимира Мономаха) и его потомство, часто выступавшие заодно с ольговичами против «старших Мономашичей». Базировались в Северо-Восточной Руси (Ростов, Суздаль, Владимир).
4. «Ростиславичи» – потомки еще одного внука Ярослава Мудрого (Ростислава Владимировича). Базировались в Галицкой земле.
5. «Давыдовичи» – потомки еще одного внука Ярослава Мудрого (Давыда Святославича). Базировались в Черниговкой земле.
6. «Изяславичи» («Рогволодовичи») – потомки Изяслава Владимировича – сына Владимира Святославича и Рогнеды Рогволодовны (изнасилованной своим будущим мужем Владимиром). Сохраняли дистанцированность от киевских князей и вели свой род не от Рюрика, а по женской линии – от Рогволода. Базировались в Полоцке.
И т.д.
Помимо княжеских кланов, субъектами междоусобицы также были жители конкретных земель и городов – бояре, горожане и – частично – сельские обитатели («смерды»).
В этой бесконечной и крайне хаотичной войне каждая из сторон преследовала свои интересы.
Князья, ссылаясь на «лествичное», т.е., ступенчатое право (власть передавалась от старшего брата к младшим по нисходящей, затем также – к племянникам), которое в условиях большого государства порождало огромное число конфликтов – боролись за киевский «стол» и за право княжить в наиболее привлекательных городах и землях.
Помимо этого, опираясь на поддержку местного населения, многие Рюриковичи порой насаждали совершенно иную, семейно-монархическую («салическую») систему наследования власти – «от отца к сыну».
Бояре, в свою очередь, сопротивлялись княжескому самовластью и сражались за свои традиционные вотчинные права и придворные привилегии.
Города, опираясь на древнее вечевое право и используя противоречия в княжеско-боярских «верхах», добивались признания за собой права на приглашение угодного горожанам князя и периодически бунтовали против непопулярных правителей.
Несмотря на то, что вся история русских междоусобных конфликтов была насыщена дипломатическими альянсами, вечевыми решениями и разного рода договорами (двусторонними и многосторонними), в целом, как уже говорилось, на Руси так и не возникло развитой договорно-правовой политической системы. Не сложилось ни «феодальной лестницы», ни полноценного городского права, жёстко фиксирующего систему отношений городов со «своими» князьями.
Николай Костомаров пишет об этом так:
«До сих пор в сознании русских для князей существовало два права — происхождения и избрания, но оба эти права перепутались и разрушились… Князья, мимо всякого старейшинства по рождению, добивались княжеских столов, а избрание перестало быть единодушным выбором всей земли и зависело от военной толпы — от дружин, так что, в сущности, удерживалось еще только одно право — право быть князьями на Руси лицам из Рюрикова дома; но какому князю где княжить, — для того уже не существовало никакого другого права, кроме силы и удачи...»
Политико-правовое поле Древней Руси регулировалось не фиксированным законодательством – не вассально-сеньориальными договорами и «хартиями», как в Европе, – а аморфными соглашениями ad hoc, применительно к данному конкретному случаю. Даже самые развитые в государственно-правовом отношении древнерусские земли – вечевые республики Новгород и Псков, которые добились полной независимости и поставили отношения с князьями на сугубо договорную основу – даже они так и не сформулировали чётко свои «конституционные основы». Ограничились лишь принятием «судных грамот», в которых речь шла лишь о гражданско- и уголовно-правовых вопросах.
При этом следует иметь в виду и такой парадокс. Сама по себе ситуация упадка центральной власти и династического хаоса, чреватая бесконечными межрегиональными войнами и постоянными набегами степняков – де-факто помогала разным землям успешно автономизироваться и развиваться в качестве независимых государств.
Политическая интеграция различных независимых территорий происходила в зависимости от географии, политической и торговой конъюнктуры, а также с учетом этнических и языковых корней. Этим объяснялись и различия во внутриполитическом развитии различных русских земель. Главные политические силы – князья, бояре и горожане (вече) – в разных городах и землях имели разный удельный вес.
К концу первой трети XII века на территории, некогда тяготевшей к Киеву, образовалось несколько независимых древнерусских государств, в каждом из которых стала проявляться своя культурно-политическая специфика и развиваться своя самобытная гражданско-политическая культура.
Например, в Новгороде, как уже говорилось, утвердились республиканские порядки. В 1136 году господин Великий Новгород изгнал присланного из Киева князя Всеволода Мстиславича (внука Владимира Мономаха) и стал полностью независимым государством.
(Надо сказать, что к независимости этот город тянуло всегда, со времен «переезда» стольного града из Новгорода в Киев ещё при первых князях).
На Юго-Западе, в Галицко-Волынском княжестве, шло противоборство – временами весьма драматичное и кровопролитное – князей, бояр и горожан.
На фоне этой борьбы к моменту вторжения монголов на Юго-Западе к власти пришёл наиболее успешный и сильный князь этой земли – Даниил Романович Галицкий, который затем будет принимать участие во многих важных исторических событиях.
Однако для истории российской политической культуры и российского государства особое значение имеет культурно-политическое развитие Северо-Восточной (Ростово-Суздальской, Владимирской) Руси. Именно она стала своего рода «зародышем» будущей Великой России.
Первым независимым Ростово-Суздальским князем стал родоначальник клана «младших Мономашичей», правнук Ярослава Мудрого – Юрий Долгорукий.
С самого начала Северо-Восточная Русь в некоторых особенностях своей политической культуры была похожа на будущую Московию, Россию. Конечно, не буквально. Но сходные черты прослеживаются.
При этом политические нравы Северо-Восточной Руси и, в первую очередь, самих владимиро-суздальских князей – заметно выделялись даже на общем «беспредельном» фоне того времени.
Вот, например, какой итог политике князя Юрия Долгорукого подвел Николай Карамзин:
«Георгий [Юрий] властолюбивый, но беспечный, прозванный Долгоруким… строил церкви в Суздале, Владимире, на берегах Нерли; умножил число духовных Пастырей… основал новые селения и города: кроме Москвы, Юрьев Польский, Переяславль Залесский... Дмитров…»; «Но Георгий не имел добродетелей великого отца; не прославил себя в летописях ни одним подвигом великодушия, ни одним действием добросердечия… Скромные Летописцы наши редко говорят о злых качествах Государей, усердно хваля добрые; но Георгий, без сомнения, отличался первыми, когда, будучи сыном Князя столь любимого, не умел заслужить любви народной. Мы видели, что он играл святостию клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями Россию для выгод своего честолюбия…»
С особой ненавистью политическую стилистику Юрия Долгорукого восприняли гордые и относительно более культурные, по сравнению с суздальцами, киевляне. Карамзин упоминает один из таких поступков Юрия Долгорукого (в бытность его Великим князем Киевским), которые возмущали жителей древней русской столицы:
«…к бесславию его нам известно также следующее происшествие. Князь Иоанн Берладник, изгнанный Владимирком из [Васильковичем либо Володаревичем] Галича, служил Георгию [Юрию], и вдруг, без всякой вины (в 1156 году), был окован цепями и привезен из Суздаля в Киев: Георгий согласился выдать его, живого или мертвого, зятю своему, Владимиркову сыну [Ярославу Осмомыслу]. Заступление Духовенства спасло жертву: убежденный человеколюбивыми представлениями Митрополита, Георгий отправил Берладника назад в Суздаль; а люди Князя Черниговского, высланные на дорогу, силою освободили сего несчастного узника…»
Неудивительно, что спустя всего два года после вокняжения на киевском столе Юрий Долгорукий был, судя по всему, отравлен местными боярами.
Вот как об этом пишет летописец. 10 мая 1157 года пировал князь Юрий у Осмянника Петрилы, в ночь занемог, а через пять дней умер. В день похорон его 16 мая киевляне разграбили двор Юрия Долгорукого в городе и за Днепром – второй двор, который сам князь звал "Раем". Также был разграблен двор его сына Василька в городе. Восставшие горожане перебили суздальцев по городам и селам, а имущество их разграбили.
«…народ Киевский, – пишет Карамзин, – столь ненавидел Долгорукого, что, узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом Княжеский… Граждане, не хотев, кажется, чтобы и тело Георгиево лежало вместе с Мономаховым, погребли оное вне города, в Берестовской Обители Спаса…».
В 1989 году эта могила была найдена. У Юрия Долгорукого – прозвище которого по сей день многие связывают с его внешнеполитическим экспансионизмом – на самом деле просто оказались очень длинные фаланги пальцев – «длинные руки»…
Любопытная деталь. Когда до Суздальской земли дошла из Киева весть о кончине Юрия Долгорукого, ростовцы и суздальцы нарушили распоряжение Юрия (стремившегося закрепить Киев за старшим сыном – Андреем и наметившего Ростов и Суздаль младшим сыновьям) и единодушно избрали на вече Андрея князем всей своей земли. Вероятно, в тот момент его «твердая рука», его своенравность и суровость казались патерналистски настроенным ростово-суздальцам факторами скорее многообещающими, чем пугающими. Однако Андрей, не желая попадать в непосредственную зависимость от тех, кто его только что «выбрал», не поехал ни в Суздаль, ни в Ростов, а основал свою столицу во Владимире, построив там великолепный храм Успения Богородицы с позолоченным верхом.
Мы видим, что политические культуры различных древнерусских земель до такой степени различались между собой, что вполне уместно применительно к той эпохе говорить о различных политических этносах, то есть народах. Отношения между вооруженными пришельцами и покоренными аборигенами выглядели не как этнически родственные, а как враждебные, колониально-оккупационные.
«Юрий, – пишет Костомаров, – овладев Киевом, держался в нем с помощью пришедших с ним суздальцев. Киевляне смотрели на княжение Юрия, как на чуждое господство».
Именно поэтому с таким остервенением киевляне физически изничтожали всех суздальцев. Именно поэтому Андрей Боголюбский (после того, как в 1169 году захватил Киев) – первым среди русских князей, добившихся звания Великого князя Киевского, почёл за благо управлять Киевской землей издалека, из Владимира.
Андрей Боголюбский желал «властвовать над Киевом и прочими русскими землями таким образом, чтобы суздальская земля приобрела то значение первенствующей земли, какое было прежде за Киевом».
То есть, чтобы его стольный град Владимир-на-Клязьме превратился в метрополию, удерживающую многочисленные русские колонии в повиновении исключительно силой – ведь номинально «легитимной» столицей Руси продолжал оставаться Киев.
Показательно и поведение Андрея Боголюбского в завоеванном Киеве. Захватив его в 1169 году, владимиро-суздальский князь подверг «матерь городов русских» страшнейшему разорению. Это был первый случай, когда войска русского князя вели себя в столице Древней Руси как в чужом вражеском городе. В Киеве он посадил «великим князем» – в по сути наместником – своего младшего брата Глеба. Правда его – так же, как и его отца Юрия Долгорукого – через недолгое время отравили. Киевлянам явно претил авторитарный «менеджмент» владимиро-суздальских князей.
Таким образом, владимиро-суздальский политический этнос, который в дальнейшем станет основой формирования московско-русской политической культуры, воспринимался жителями других древнерусских земель – не только киевлянами, но и новгородцами, псковичами, смолянами и т.д. – как вполне чужеродный.
«В лице князя Андрея, – писал в этой связи Василий Ключевский, – великоросс впервые выступал на историческую сцену, и это выступление нельзя признать удачным».
«Самодержавная», точнее, «предсамодержавная» специфика политической культуры Владимиро-Суздальской Руси ещё более отчётливо прорисовывается, если обратиться к событиям внутренней истории этой земли. Вот лишь два весьма показательные и исторически связанные друг с другом истории из эпох Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского.
Как известно, в записи за 4 апреля 1147 год Повесть временных лет впервые упоминает Москву. В рассказе о встрече Юрия Долгорукого с Новгород-Северским князем Святославом Ольговичем говорится о том, что далёкий черниговский гость прибыл к Юрию в «Москов» вместе с сыном Олегом и союзным князем Владимиром Рязанским:
«В 1147 году пошел Юрий воевать Новгородскую волость и, придя, взял Новый Торг и всю Мсту. А к Святославу послал Юрий, повелел ему воевать Смоленскую волость. И Святослав пошел и захватил голядь вверх по Протве; и дружина Святослава набрала там пленных. И прислал к нему Юрий со словами: «Приди ко мне, брат, в Москов». Святослав же ехал к нему с сыном своим Олегом, с малой дружиной, захватив с собой Владимира Святославича. Олег же приехал раньше в Юрию и подарил ему пардуса (барса или гепарда). Вслед за ним приехал его отец Святослав, и они сердечно встретились с поцелуями в пятницу, в день похвалы святой Богородицы, и были веселы. На другой день повелел Юрий устроить большой пир (обед силен) и оказал князьям великую честь; и дал Святославу, в знак любви, много даров, и одарил сына его Олега, и Владимира Святославича, и Святославовых мужей, и отпустил их. И обещал Юрий сына отправить к нему, так и сделал…»
(«Въ лето 6655. Иде Гюрги воевать Новгорочкой волости, и пришед взя Новый Торг и Мьсту всю взя. А ко Святославу присла Юрьи повеле ему Смоленьскую волость воевати. И шед Святослав и взя люди Голядь, верх Поротве, и так ополонишася дружина Святославля. И прислал Гюрги и рече: “Приди ко мне, брате, в Московъ”. Святослав же еха к нему с дитятем своим Олгом, в мале дружине, пойма с собою Володямера Святославича; Олег же еха наперед к Гюргеви, и да ему пардус. И приеха по нем отець его Святослав, и тако любезно целовастася, в день пяток, на похвалу святой Богородици, и тако быша весели. На утрий же день повеле Гюрги устрояти обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многы, с любовию, и сынови его Олгови и Володимиру Святославичю, и муже Святославле учреди, и тако отпусти и. И обещася Гюрги сына пустити ему, якоже и створи...»)
Картина поистине идиллическая. Если, конечно, забыть о том, для чего именно глава «младших Мономашичей» организовал на «Москове» «обед силён» для своего союзника и почему так любезно расцеловался с ним и был так весел. А цель всех этих дружеских излияний была отнюдь не безобидная – готовилась война против ближайших родственников Юрия Долгорукого: «старших Мономашичей» во главе с киевским князем Изяславом Мстиславичем, которого Юрий стремился потеснить с киевского стола.
Впрочем, сама по себе эта кланово-милитаристская затея для тех времён была делом обычным. Не вполне обычной была предыстория появления Юрия Долгорукого в Москове как в своей вотчине. Дело в том, что изначально эти земли принадлежали не Юрию, а знатному суздальскому боярину Кучко, основателю рода Кучковичей. К сожалению, древние свидетельства о нём утрачены (последние из них видел историк Василий Татищев в XVIII веке, но эти рукописи, увы, не сохранились). Однако все уцелевшие рассказы о судьбе боярина Кучко сходятся в одном: он был убит по приказу Юрия Долгорукого без всякого суда. То ли «слишком гордый» владелец нескольких прекрасных сёл сказал что-то дерзкое проезжавшему по его владениям князю Юрию, за что и был тут же казнён. То ли суздальскому князю просто приглянулись эти сёла, из которых выросло «Кучково» (оно же – «Москов»). То ли – об этом пишет Татищев – Долгорукому понравилась жена несчастного Кучко, которую в итоге Юрий решил взять к себе в наложницы. Когда же оскорблённый боярин запер жену дома и не пустил к князю, а сам стал готовиться к бегству во владения киевского князя Изяслава Мстиславича – озлобленный Юрий Долгорукий примчался в Кучково, убил непокорного боярина и конфисковал его владения.
Таким образом, традиция кровавого произвола и аннексии как факторов «политического становления территории», как его ментальных скреп, лежит в самом основании московских государственных архетипов.
Сразу после расправы над Кучко (в поздних источниках называется его имя – Степан) двух его сыновей Юрий сделал приближёнными своего старшего сына – Андрея, позднее прозванного Боголюбским, а дочь Кучко Улиту заставил выйти за Андрея замуж.
Неудивителен и финал этой многочастной трагедии. В 1174 году именно Кучковичи – один из братьев (Яким), его зять и сестра (супруга Андрея) организовали заговор и жестоко убили Андрея Боголюбского. На летописной миниатюре видно, как Улита Кучковна держит только что отрубленную руку ненавистного мужа.
Андрея Боголюбского, разумеется, ненавидели далеко не только представители клана Кучковичей. Как и его отец Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский обладал весьма крутым нравом. Он стремился опираться на младших дружинников, а к боярам и даже к некоторым младшим князьям относился как к своим слугам, «подручникам», что порой вызывало скрытое либо прямое неповиновение. Иногда успешное.
У каждого из двух первых независимых владимиро-суздальских князей – и у Юрия, и у его сына Андрея, – разумеется, был свой индивидуальный политический почерк и свои стратегические приоритеты. Для Юрия, например, idée fixe был Киев. Для Андрея – Владимир. И, тем не менее, резюме правления Андрея выглядят на удивление созвучным цитированной выше характеристике итогов княжения его отца.
Вот как оценивает деятельность Андрея Боголюбского его биограф Николай Костомаров:
«При всем своем уме, хитрости, изворотливости, Андрей не установил ничего прочного в русских землях. Единственным побуждением всей его деятельности было властолюбие: ему хотелось создать около себя такое положение, в котором бы он мог перемещать князей с места на место, как пешки, посылать их с дружинами туда и сюда, по своему произволу принуждать дружиться между собою и ссориться и заставить их всех волею-неволею признавать себя старейшим и первенствующим. Для этой цели он довольно ловко пользовался неопределенными и часто бессмысленными отношениями князей, существовавшею рознью между городами и землями, возбуждал и разжигал страсти партий…
Что же касается до его отношений к собственно Суздальско-Ростовской волости, то он смотрел на нее как будто на особую землю от остальной Руси, но которая, однако, должна властвовать над Русью. Таким образом, он заботился о благосостоянии своей земли, …и в то же время предал на разорение Киев со всем тем, что было там исстари святого для всей Руси.
В какой степени оценила ею заботы сама суздальско-ростовская земля, показывает его смерть…
Властолюбивый князь, изгнавши братьев и тех бояр, которые недостаточно ему повиновались, правил в своей земле самовластно, забывши, что он был избран народом, отягощал народ поборами через своих посадников и тиунов и по произволу казнил смертью всякого, кого хотел… Он постоянно жил в селе Боголюбове: там постиг его конец. Был у него любимый слуга Яким Кучкович. Князь приказал казнить его брата. Яким стал говорить своим приятелям: “Сегодня того, другого казнил, а завтра казнит и нас: разделаемся-ка с этим князем!” В пятницу, 28 июня 1175 года, собрался совет в доме Кучкова зятя Петра. Было там человек 20 и в числе их ключник Андрея Амбал, родом ясин (ясы — народ кавказского племени: полагают, что это кабардинцы), и еврей Ефрем Моизич. Замечательно (как вообще черта подобных людей), что приближенными Андрея были иноземцы: чувствуя, что свои имеют повод не любить его, он, конечно, думал обезопасить себя этим средством — и ошибся. На совете порешили убить князя в эту же ночь…
Между тем оказалось, что убийцы совершили поступок, угодный очень многим. Правление Андрея было ненавидимо. Народ, услыхавши, что его убили, бросился не на убийц, а напротив, стал продолжать начатое ими. Боголюбцы разграбили весь княжий дом…, перебили его детских и мечников (посыльных и стражу), досталось и мастерам, которых собирал Андрей, заказывая им работу.
Грабеж происходил и во Владимире… Весть об убиении Андрея скоро разошлась по земле: везде народ волновался, нападал на княжеских посадников и тиунов, которые всем омерзели способами своего управления; их дома ограбили, а иных и убили…
Несомненно, что ненависть к Андрею не была уделом одной незначительной партии, но была разделяема народом. Иначе нельзя объяснить того обстоятельства, что тело князя оставалось не погребенным целую неделю, и народ, услыхавши о насильственной смерти своего князя, обратился не на убийц его, а на его доверенных и слуг.
Но, с другой стороны, если поступки этого князя, руководимого безмерным властолюбием, возбудили к себе злобу народа, то все-таки его деятельность в своем основании согласовалась с духом и характером той земли, которой он был правителем…»
Последний пассаж, как нетрудно заметить, позволяет поставить под сомнение исходное утверждение Костомарова – о том, что Андрей Боголюбский «ничего прочного не установил в русских землях». Насколько он, а равно его отец Юрия Долгорукий смогли, – они заложили основы того самовластного, «самодержавного» произвола, который органично сочетался с «духом и характером» Владимиро-Суздальской земли и который в дальнейшем явится основой будущей московско-руссской государственности.
И в этой связи необходимо обратить внимание на ещё одну особенность политической культуры Владимиро-Суздальской Руси. А именно, на её ярко выраженный патернализм. Политический патернализм присутствовал в ментальности Северо-Восточной Руси, невзирая на то, что периодически против крайностей княжеского самовластья выступали различные группы населения: старое ростовское боярство, суздальское крестьянство, владимирские новопоселенцы.
Самодержавную, начальстволюбивую особенность владимиро-суздальской менатальности можно охарактеризовать как разновидность рабской морали, или рабского характера. Об этом уже говорилось в прошлой лекции, когда речь шла о проблеме политической пластичности большинства славянских племен и их относительной готовности находиться в зависимости от внешней силы.
Вот отрывок из очень интересного документа, который называется «Моление Даниила Заточника». Судя по всему, это обращение «милостника» – то есть, человека, живущего милостью князя и, соответственно, жаждущего приумножения княжеской милости. Кем именно был Даниил Заточник и откуда взялось его не слишком оптимистическое прозвище, историки толком не знают. Ясно только, что был он человеком образованным, не знатным и что он стремился сделать карьеру при дворе князя. Правда, не до конца ясно, какого именно. Большинство ученых полагает, что подразумевается Переяславский князь Ярослав Всеволодович – будущий Великий князь Владимирский и Киевский, отец Александра Невского. Однако в некоторых списках Моления князь назван Ярославом Владимировичем.
Вот как описывает свои клиентские ожидания Даниил Заточник:
«Ибо я, княже господине, как трава чахлая, растущая под стеною, на которую ни солнце не сияет, ни дождь не дождит; так и я всеми обижаем, потому что не огражден я страхом грозы твоей, как оплотом твердым. Не смотри же на меня, господине, как волк на ягненка, а смотри на меня, как мать на младенца… Мы, господине, ищем милости твоей. Ибо, господине, богатый муж везде ведом — и на чужбине друзей имеет, а бедный и на родине ненавидим ходит… Как невод не удерживает воды, а только рыб, так и ты, княже, не удерживай злата и серебра, а раздавай людям. Паволока, расшитая разноцветными шелками, красоту свою показывает; так и ты, княже, множеством своей челяди честен и славен во всех странах являешься… Гусли ведь настраиваются перстами, а тело крепится жилами; дуб силен множеством корней, так и град наш — твоим управлением. Ибо щедрый князь — отец многим слугам: многие ведь оставляют отца и матерь и к нему приходят…» (последний пассаж – про то, как ради службы князю «оставляют отца и матерь», – явная и «почти святотатственная» отсылка к образу Иисуса Христа).
То есть, образованный и, вроде бы, свободный человек, возможно даже, благородного происхождения, готов назвать себя «челядином», то есть холопом, рабом – лишь бы получить милость.
Конечно, типаж образованного рыцаря-милостника, ищущего протекцию у знатных феодалов и монархов, встречался в это же самое время и на Западе. Один из самых известных среди них – безземельный рыцарь-миннезингер и композитор Вальтер фон дер Фогельвейде, внесший серьезный вклад в немецкую средневековую поэзию. Разумеется, он тоже писал панегирики своим знатным покровителям и восхвалял их щедрость. Но делал это не в ущерб собственному рыцарскому достоинству. Так, выпрашивая у императора Фридриха II землю в держание, фон дер Фогельвейде постарался подчеркнуть аллегорическое равенство себя с монархом:
«Поздно я прихожу и рано ухожу прочь: гость, о горе тебе, горе! Уделите внимание нужде моей, о щедрый король, чтобы и Вам не знать нужды!»
Стоит отметить, что император внял этим призывав и одарил фон дер Фогельвейде леном.
Кроме того, восхваляя своих покровителей, поэт-рыцарь подчеркивал именно их личное рыцарское благородство, а не величие их «начальственного» статуса как такового. Графа Дитера III Катценельнбогена, презентовавшего ему бриллиант, фон дер Фогельвейде поощрил следующей строкой:
«Бриллиант, благородный камень, дал мне один прекраснейший рыцарь».
А Даниил Заточник писал в хорошо узнаваемой «отечественной» патриархально-раболепной стилистике, восхваляя княжеское управление и подчеркивая беспрекословно властный характер отношений князя с теми, кто пользуется его милостями.
Такая политико-патерналистская стилистика была не характерна ни для Новгорода, где князей просто нанимали и выгоняли, если они чем-то не устраивали вольных горожан, ни для Галицко-Волынской земли. Роман Мстиславич, отец Даниила Галицкого, с мрачной злобой говорил о боярах: «Не передавивши пчел, меду не есть». Для него (как до этого для ещё одного могущественного юго-западного правителя – галицкого князя Ярослава Осмомысла, у которого взбунтовавшиеся бояре сожгли любовницу, а самого его посадили в темницу) боярская фронда, оппозиция была серьезной проблемой. Шло непрерывное противостояние князей и бояр, зачастую кровавое.
Конечно, Даниил Заточник не был боярином, но трудно представить, что в обстановке непрерывного противоборства князя и бояр при княжеском дворе возникла бы столь рафинированно раболепная «культурная атмосфера».
Еще одной особенностью владимиро-суздальской политической культуры явилось гораздо более жёсткое, чем в Киеве и других русских землях, использование церкви в целях укрепления власти великого князя. Особо выдающаяся роль здесь принадлежала Андрею Боголюбскому.
Первым шагом его на этом пути стало – еще в бытность его отца Юрия Долгорукого Великим князем Киевским – похищение Андреем из Вышгородского женского монастыря, что под Киевом, иконы Святой Богородицы, привезённой из Царьграда и написанной, согласно преданию, Евангелистом Лукой.
«Рассказывали о ней чудеса, – пишет Костомаров. – говорили, …что, будучи поставлена у стены, она ночью сама отходила от стены и становилась посреди церкви, показывая как будто вид, что желает уйти в другое место».
Подговорив двух монастырских священнослужителей, Андрей ночью унес чудотворную икону из монастыря и вместе с княгиней и сообщниками немедленно убежал в Суздальскую землю. Это было необходимо Андрею, прежде всего, для того, чтобы поднять авторитет его стольного града Владимира перед более древними Ростовом и Суздалем. На месте явившейся ему во сне Богородицы недалеко от Владимира Андрей основал свою укрепленную резиденцию – Боголюбово. Его «духовным фундаментом» стала чудотворная икона, под которую был построен специальный храм. Ныне она известна как Икона Владимирской Божьей Матери – одна из самых важных православных святынь.
Еще более наглядно стремление Андрея Боголюбского распоряжаться церковью как политическим инструментом проявилось в истории с неудачной попыткой самовольного назначения собственного митрополита.
Данные разных источников сильно разнятся, но, судя по всему, Андрей Боголюбский поставил перед собой две цели. Во-первых, учредить масштабный и оригинальный культ Иконы Божьей матери (так что даже ходили слухи о создании отдельного «богородичного культа», ставящего Богоматерь в обрядовом отношении выше Христа). Во-вторых, открыть отдельную Владимиро-Суздальскую митрополию, непосредственно подчиняющуюся Константинополю, а не Киеву.
Проводником этой княжеской линии стал ростовский епископ Фёдор, который получил кафедру, по одним сведениям, от народного веча (инспирированного князем Андреем), а по другим – от Константинопольского патриарха, которого Фёдор обманул при личной встрече, сказав, что на Руси нынче нет митрополита и некому его рукоположить. В эпоху епископа Фёдора церковь освящала военные походы князя Андрея – в частности, против волжских болгар, и активно утверждала культ чудотворной Боголюбовской иконы. Без согласования с Киевским митрополитом в 1164 году князем Андреем Боголюбским и епископом Фёдором был учреждён праздник Покрова Богородицы и построен одноименный храм на реке Нерль.
В дальнейшем разгорелась затяжная борьба между Киевским митрополитом и Ростовским епископом, жившим во Владимире, поблизости от князя, и с согласия последнего фактически отделившимся от Киевской митрополии. Однако значительная часть местного духовенства («мнихи, игумены и иереи»), несмотря на мощное давление «сверху», остались лояльными Киевскому митрополиту.
Со своей стороны Фёдор, опираясь на княжескую поддержку, вёл себя как настоящий инквизитор: отбирал у сопротивляющихся недвижимость, всячески их мучил, брил головы и бороды, держал в узах и «порубах» (темницах), нагих жег свечами, выжигал глаза, рубил головы, распинал на стенах, иных рассекал пополам, иных варил в котле, причем «не точию мужи, но и жены честныя». Накладывались интердикты па церкви (запрещение богослужений) с целью воздействия на весь приход.
Летописец отмечает, что некоторые современники видели в нём то ли посланца дьявола, то ли язычника – волхва:
«…зело лют, дерзновенен и безстуден, телом крепок, язык имеяше чист и бе велеречив, в мудровании злокознен и всем грозен и страшен; нецыи глаголаху, яко от демона есть сей, инии же волхва быти того нарицаху».
В конце концов, однако, Андрей Боголюбский вынужден был согласиться на то, чтобы Фёдор предстал перед митрополичьим судом в Киеве. В 1172 году по поводу Фёдора был вынесен приговор:
«язык ему урезати и руку правую утяти и очи ему выняти» (отрезать язык, отрубить правую руку и выколоть глаза).
Расправа над епископом Федором явилась большим ударом по авторитету Андрея Боголюбского и в дальнейшем, вероятно, облегчила составление против него заговора.
Вопрос – в чём причина того, что именно в Северо-Восточной Руси в наибольшей степени проявились те феномены, которые потом станут характерными элементами московско-российской политической культуры – патернализм, раболепство элит, властный произвол, использование авторитарной властью церкви как своего политического инструмента?
Прежде всего, следует отметить, что население здесь, особенно славянское, было в значительной мере не коренное, а пришлое. Многие уходили на Север, покидая более плодородные степи Южной Руси, из соображений безопасности. Слишком неспокойным и нестабильным был Юг в связи с постоянными набегами степняков, а также бесконечными битвами различных князей за киевский стол. В итоге новопришельцы с самого начала оказывались в значительной зависимости от княжеская власти, дающей переселенцам приют, а не от общин – городских или сельских.
Возможно, патернализм был в большей степени характерен для изначальной ментальности финно-угорских автохтонов этого края – мери и веси.
Не следует сбрасывать со счетов и личные особенности самих князей – «младших Мономашичей»: Юрия Долгорукого и его потомков. Их характеризовала авторитарная грубость, экспансивность и вполне азиатская по духу «беспредельность».
Владимирские князья были очень авторитарными правителями. Но это отнюдь не помешало им в дальнейшем стать вполне лояльными прислужниками монгольских ханов…