Здравствуй, моя родная. Глупо просить прощения за то, что я тебе давно не писала. В принципе, глупо тебе писать, ведь письма до тебя все равно не дойдут. Не стану спрашивать, как ты, просто понадеюсь на то, что у тебя все хорошо.
Знаешь, я скучаю! Мне очень не хватает твоих нежных рук. Не поверишь, но я до сих пор помню их прикосновения, и запах тоже помню. Они у тебя всегда пахли еловой смолой и дегтярным мылом. А их прикосновения можно сравнить с мягким теплым тулупом. Да, тулупом. Я все помню и думаю, что ты тоже.
У нас тогда заканчивалась еда, я сидела на холодном, деревянном, скрипучем полу у нетопленной печи. Было очень холодно, я пыталась согреться, поджав под себя ноги и кутаясь в твою «кухайку», не закрытым у меня был только нос и рука, я не могла спрятать ее в рукав, так как держала зачерствевшую корку хлеба. Трудно сказать, что я ее ела, скорее, ломала зубы пытаясь разгрызть закаменевший хлеб. Я видела, что тебе стыдно, за то, что ты даже не можешь меня нормально накормить, было видно, что ты готова заплакать навзрыд, твои светлые добрые глаза, которые останутся у меня в памяти навсегда, постепенно наполнялись слезами, но я так не хотела, видеть, как ты плачешь. Положение вещей нужно было спасать, и я заговорила с тобой. Отлично помню, что у меня стучали зуба, причем так сильно, что по этому ритму можно было чечетку отплясывать. Мне казалось, что еще чуть-чуть и я по случайности откушу кончик своего языка, но это было не важно. Услышав мою речь, ты вытерла слезы и слегка оживилась, тогда-то ты и рассказала мне впервые про войну. Я помню все! Не знаю, сколько прошло времени. Помню, что ты погасила свет и дом укрыл щемящий душу, уютный мрак, подобно светлячку, подле иконы Божьей Матери маячил огонек лампадки, за окном стрекотали сверчки, луна била ярким светом прямо в окно, но не в наше, а в другой комнате. Я отчетливо видела лунную дорожку, и по ней, в моих фантазиях шел твой брат. Молодой, красивый, подтянутый и абсолютно седой парнишка, медленно приближался к окну. Он прихрамывал на правую ногу. Осколок? Эта храмота заставляла медали на его груди ударяться друг о друга и позвякивать. Что там? «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина». Молодой человек в военной форме облокачивался на подоконник, закуривал Ленинградский беломор, по всему дому разносился едкий табачный запах и густой дым… Дым исчез и солдат тоже. Мне резко стало очень тепло и уютно. Я приоткрыла один глаз. Эх, мамочка! Я уснула, пока ты рассказывала про свое детство. Ты накинула на меня теплый тулуп. Мне так хотелось вскочить, взять тебя за руку, попросить прощение, за то, что не выслушала до конца, но спать хотелось сильнее. Тьма…
Я открыла глаза, в доме царила глубокая ночь. Лампадка давно прогорела и единственным источником света осталась круглощекая красавица луна. Под боком у меня мирно посапывал Черчилль или на твой манер, Черт. Котейка шабашничал целыми днями, а ночью приходил домой погреться и порадовать нас своей лаской. По привычке, доведенной до автоматизма я глажу черненький комочек, тот отвечает приятным мурлыканьем. Аккуратно скинув с себя тулуп я встаю на ноги, половицы предательски скрепят. «Ах вы окаянные!» – проноситься у меня в голове. «А ну цыц! – шеплю я на неокрашенные доски. Бабушку разбудите, заразы неотесанные!». Доски покорно замолкают. На цыпочках я выхожу из комнаты, сажусь на низенькое крыльцо и жду рассвета. Почему именно рассвета?
Знаешь, ты часто мне снишься. Молодая, красивая, статная, черноволосая. Я сижу на крылечке и встречаю первые лучики солнца, они бьют мне в лицо, еще холодные, но до безумия приятные солнышата. Я, подобно коту растягивают на порожке и нежусь, вот- вот и я начну мурлыкать и ласкаться. Но тут из дома выходишь ты, осторожно меня огибаешь, и опускаешь ноги на мягкий травяной ковер; откуда-то их недр зеленого бархата легко вспорхнув появляется бабочка и улетает прочь. Ты начинаешь мягко ступать по траве, и создается такое впечатление, будто ты не идешь, а летишь над травой, твои белые ступни не касаются земли. Ты идешь, идешь, идешь, а я даже не сразу понимаю, что ты от меня удаляешься. Меня охватывает жуткая паника, я мигом спрыгиваю с крыльца и буквально проваливаюсь босыми ногами в море травы. Теплая роса! Как же это приятно, когда твои ноги овивает трава, на которой скопились маленькие теплые капельки воды. Я со всех ног бегу к тебе! Легкая приятная дымка тумана рассеевается с каждым моим движением, под ногами шуршит зеленый ворс. Ты же помнишь это шуршание? Оно не похоже на шуршание листьев или сена, это звуки именно от мягкой мокрой луговой травы. Я бегу! Ты, не обращая никакого внимания на мои старания продолжаешь свой путь и скрываешься за поворотом. Я бегу! Ноги сбиваются в кровь, но я не останавливаюсь, и вот он, заветный поворот. В нос ударяет резкий запах только что скошенной травы. Мята, чабрец, вереск! Мамочка, как же пахнет вереском. Вдох полной грудью! Этот запах опьяняет. Я поворачиваю голову, чтобы тебя найти, в глаза бьет яркий солнечный свет. Глазам очень больно. Я по инерции отворачиваюсь, хотя и понимаю, что ты стоишь прямо под солнечными лучами. Пока я потираю глаза, ты растворяешься в свете и запахах.
Я очень по тебе соскучилась! Знай, я всегда тебя любила, люблю и буду любить. Не переживай, родная, когда-нибудь мы обязательно встретимся. Я не знаю, приду ли я к тебе по лунной дорожке, или меня
заберет ранняя зорька и душистые травы, может быть, принесет меня кровавый вечерний закат, и проводит меня в последний путь треск сверчков, да лай собак. Не знаю. Но точно знаю, что там будет хорошо. Там пахнет вереском и мятой. Там твой брат еще молодой мальчишка, с уголно- черными волосами и он не знает, что такое война. Там ты, босая бегаешь по лугу и катаешь со склонов по дурманящему вереску. Там буду и я.
Пока, бабуль, покойся с миром и знай… Я все помню!
Спасибо за прочтение!)