Помню одну сентябрьскую охоту. Детское воспоминание. Мне было тогда лет шесть. Отец сызмальства по тайге таскал.
Помню, как раз начался подъем Ангары, пошло затопление - в низовьях завершалось строительство Братской ГЭС. Вода прибывала не только по дням, но по часам. Топила острова, мыла берега, уносила мосты через впадающие в Ангару речушки.
На ночевку мужики расположились у одного такого моста, который тоже скоро должен был уйти под воду. Пока для костра на ночь разбирали бревна, стемнело. Меня завернули во взрослую фуфайку, угнездили, чтоб тепло от костра доставало. Под мужские разговоры, угревшись, я быстро уснул.
Проснулся от собачьего ора. Сколько тогда собак с нами было, все кидались с берега в воду, взахлеб заливались, и что там происходит, понять было невозможно.
Хрипящих от азарта собак оттащили к мосту, посадили на поводки. С реки, черной от ночи, донеслось тяжелое дыхание, мощное фырканье. Поднятая над головами горящая ветка, как факел, выхватила из темноты нечто рогатое.
- Сохатый!..
Напуганный собаками зверь еле держался на плаву. На берег выйти боялся и сил уплыть у него явно не оставалось. Отбойное течение сносило его в ночь.
- Утонет к хренам, - сказал кто-то.
- Веревку надо!
Нашли веревку, привязали к ней что-то тяжелое, стали бросать. С расчетом зацепить за рога.
Зверь боролся с течением, веревка его не пугала, но зацепить никак не удавалось. Факелы сгорали быстро, гасли, толком ничего не было видно.
Дядька Миша - он всегда был сумасшедший - скинул сапоги, верхнюю одежду, и в чем был, с концом веревки кинулся в реку.
- Куда?! - Пытались остановить его. - Утонуть хошь?
Но он уже плыл к зверю.
Не знаю, как он там управлялся, но вскоре из темноты донеслось:
- Тащи!.. - Как водится, с фирменным матерком.
Двоих их и вытянули. Сохатого с дядькой на его шее. Можно сказать, на рогах. В прямом и переносном смысле, поскольку до того у костра мужички бутылочку-две уговорили - святое дело, охота...
Сохатый сначала лежал на берегу, потом поднялся, еле стоял на ногах. Все загалдели, я тоже вскочил, пробился ближе. В свете костра зверь был великолепен! Мокрый, чёрный, тяжело ходят бока. Кажется, ноги сейчас снова подломятся, чашки дрожат. Вряд ли от страха, в его глазах страха не читалось. Была ли какая-то обреченность, не знаю. Мал я ещё был для таких понятий. Сколько он так простоял? Минуту, две? Не знаю. Мне показалось, что ему было всё равно, что будет с ним дальше. И я в те минуты будто его глазами увидел костер, всех нас, привязанных собак. Ему должно было быть страшно, это точно, но страх наружу не выходил. Такое впечатление, что он решил его не показывать. Наоборот, он поднял тяжелую голову, унял дрожь в коленях. Потом сделал шаг, второй. И пошёл прямо на нас, не атакуя, не имея даже мысли об этом. Шел медленно, мимо костра в сторону леса. Как был, с запутанной вокруг рогов веревкой.
- Э-э! Э-э! - Окликнул его дядя Миша. - Стоять!...
Он догнал зверя, остановил его за конец веревки, попросил, чтоб ему подали нож. Ближний из мужиков вынул из ножен с пояса острый, как бритва охотничий нож, протянул.
Мне ужасно захотелось закрыть глаза и не видеть, что будет дальше. Но закрыть я их тоже не мог.
Дядька Миша подтянул пленного быка ближе. Тот стоял смирно, даже покорно, готовый ко всему, открыв левый бок, хорошо освещённый костром. Видно было, как у края лоснящейся от влаги лопатки совсем неглубоко бухает перетруженное сердце.
Дядька Миша пригнул бечевой рога зверю и чикнул финкой. Перерезал веревку и шлепнул по боку:
- Теперь иди!
Так с остатком веревки на рогах сохатый и исчез в ночи.
Все стояли, как завороженные, молчали, смотрели на весь этот цирк.
- Столько мяса ушло! - Наконец очнулся кто-то. - Центнера три! Всем бы хватило. Ну, ты, Миха, даёшь!..
- Пускай идет, - вернул хозяину нож дядька Миша. - Только что спасли и убивать?..
Все вернулись к костру, поставили чай, кто закурил, кто стал устраиваться на ночь. Отец вылил в кружку остатки водки, протянул дядьке Мише.
- На-ка, выпей! Застудишься...
Тот опрокинул кружку, шумно втянул ноздрями холодный сентябрьский воздух. В мокрых семейных трусах по колено, в майке расставил руки над костром.
- Ох и дурак ты, Мишка! - сказал отец. - Где-нибудь свернешь себе башку. Или утащат тебя в омут черти ангарские!
- Не боись, - блаженно лыбился в жар костра мой ненормальный дядька. - Где наша не пропадала!..
Отец как в воду глядел. Через несколько лет дядька Миша в одиночку отправится на лодке по протокам - искать, кто у него сети спёр. И пропадёт. Найдут его через несколько дней. Убитого, в холодном кострище, наполовину сгоревшего.
