Автор книги «На примере моего брата»», переведенной московским издательством «Текст», - популярный в Германии автор. В этом году он отмечает свое 75-летие. В Россию Уве Тимм приехал в рамках Года немецкого языка и литературы.
Уве Тимм учился в Париже у Раймона Арона, свои первые стихи напечатал в журнале Бенно Онезорга «teils / teils» (позднее редактор погиб во время студенческой демонстрации в Западном Берлине в 1967 году), защитил диссертацию по проблеме абсурдного у Альбера Камю. С 1973 по 1981 год был членом Германской компартии. Лауреат многих литературных премий, включая премию Генриха Белля (2008).
В этом году посетил Москву во второй раз - сейчас в рамках Года немецкого языка и литературы, - здесь вышло уже три его книги. Особую благодарность в беседе с MoReBo выразил переводчику Михаилу Рудницкому: «люди, знающие русский язык, сказали мне, что это очень хороший перевод».
Книга “На примере моего брата”, вошедшая во многих немецких школах в список обязательного чтения, описывает историю старшего брата Тимма, которого сам автор никогда ни видел – тот погиб на русском фронте.
- Тема немецкого прошлого в немецкой литературе разработана очень подробно. Что заставило Вас к ней вернуться?
- Конечно, немецкая литература богата текстами о нацистском прошлом, начиная с Белля и Кёппена. Но нет практически никаких текстов, которые касались бы личности конкретного человека, участвовавшего в деяниях режима. Вопрос, который интересовал меня – как человек приходит к состоянию, когда он готов убивать сам и согласен самому оказаться убитым? Что это за идеологические и эмоциональные и предпосылки, «выключающие» в человеке сострадание и эмпатию? Это касается не только данной конкретной исторической эпохи, но и любого другого времени, когда идеология жестко формирует взгляды человека на жизнь, его способность смотреть на других людей. Меня больше всего поражало, что мой брат, лежа в госпитале, уже с ампутированными ногами, пытается утешать родителей.
- Возможно, срабатывает механизм самозащиты, вытеснения?
После войны, когда стало известно о концлагерях и прочих ужасах, многие взрослые говорили: «Мы ничего об этом не знали». Но могли бы об этом знать. Достаточно было посмотреть и спросить – куда подевались еврейские соседи, многие знали, в каком положении находились русские военнопленные.
В книге использована техника монтажа, здесь встречается различные тематические пласты и языковые слои, много цитат, включены и фрагменты дневников моего брата, становящихся инвентарным списком насилия. Для меня было особенно интересно, когда я углубился в работу над книгой, что в этом дневнике нет ни слова о его чувствах. Он стал продуктом воспитания, целиком ориентированного на послушание, дисциплину, проявление храбрости, исполнение приказов. Идеология, которую провозглашал Гитлер, базировалась на доступных принципах: тверд как крупповская сталь, упруг как кожа, стремителен как гончая. Эта идеология предназначалась для молодых поколений. По дневникам брата можно легко увидеть, как это все претворялось в его душе, во что превращалось.
- Что Вас поразило в реакциях критики и читателей после публикации книги?
- Было удивительно, что у книги образовался такой обширный круг читателей, но прежде всего, что она стала причиной появления других книг, критически относились к «поколению соучастников», поколению отцов и дедов. Всегда ведь считалось, что немецкий вермахт вел себя подобающим образом, не имел никакого касательства ни к уничтожению евреев, ни к гибели гражданского населения в России. Но сегодня известно – он не только не вел себя благовидно, но участвовал в ужаснейших преступлениях. Сотни тысяч русских военнопленных погибли в немецких лагерях от истощения.
Появились книги, авторы которых описывали повседневную жизнь реальных людей, живших в эту историческую эпоху; вышла, например, книга Вельцера «Дедушка не был нацистом». Это история о вытеснении из коллективного семейного сознания, из осмысления семейного прошлого именно историй о нацистских преступлениях. Интересно, как из этого «нормального» возникают преступления, в которых участвовали сотни тысяч людей, расстреливавшие сами и позволявшие расстреливать другим? Как устроен и как функционирует язык, при помощи которого все это становится возможным? Как можно манипулировать эмоциями, когда в результате сострадание испытывают по отношению к жертвам бомбежек, и при этом ни малейшего сострадания по отношению к военнопленным? Эти вопросы актуальны не только для того времени, но и для сегодняшних дней.
- В чем состоял Ваш конфликт с отцом?
- Главное - традиционно авторитарный тип отношений в немецкой семье, строившейся на послушании, приказе, все прелести этой модели я успел испытать на себе в юности. Но уже в детстве замечаешь вдруг, что отец – отцы – не обладают уже этим авторитетом. Ребенком я видел, как эти взрослые, еще вчера щеголявшие в изящных мундирах, громко стучавшие сапогами, за одну ночь после капитуляции в мгновение ока превратились в ничто. Видный нацист, еще вчера руководивший районом, в день прихода американцев стоит с лопатой в руках, он чистит сточную канаву. А еще вчера перед ним все дрожали. Такое превращение за один день происходило со многими.
- Может, слепое подчинение авторитетам, потребность в них, лежит в основе человеческой природы?
- Такому утверждению противоречит способность человека сказать «нет», всегда остается крохотный клочок свободы, когда человек находит в себе мужество не согласиться. Послушание многоступенчато. Можно старательно участвовать в процессе уничтожения людей, но можно и чем-то пренебрегать, выполнять свою работу не столь активно. Например, жизнь одной берлинской еврейки была спасена благодаря тому, что кто-то в службе регистрации просто забросил папку с ее личным делом за шкаф. Благодаря этому ее не нашли, так спасли ее жизнь.
- Если бы в дневнике брата, помимо описания фронтовых будней, вы обнаружили свидетельства его причастности к военным преступлениям – вы бы все равно продолжили писать книгу?
- Да, продолжил бы. Пока я расшифровывал записи брата, я постоянно боялся наткнуться на что-то подобное – расстрел евреев или гражданского населения. К счастью, этого не произошло. Но я бы об этом написал.
- Завершена ли для Вас книга – или некоторые истории, раз начавшись, остаются в нас навсегда?
- Надо снова и снова возвращаться к критическому осмыслению тоталитарных идеологий и национализма. И делать это повсюду в мире. Только так можно лишить человека возможности убивать другого, находясь самому в прекрасном расположении духа.