Его портрета не найдешь, биографических сведений о нем немного. Орест Сомов – писатель из тех, которые всегда где-то рядом с великими. Или даже рядом с теми, кто был рядом с великими. Он жил вместе с Рылеевым, издавал журнал вместе с Дельвигом, сотрудничал с Пушкиным. Он – из тех, кто создает среду. И из тех, кого эта среда поглощает.
Текст: Ирина Лукьянова, коллаж Анжелы Бушуевой
Украинский дворянин, наследник древнего рода, основателем которого считается выходец из Золотой Орды мурза Ослан, Орест Сомов родился 21 декабря 1793 года в городе Волчанске Харьковского наместничества. Это и сейчас маленький городок на границе Украины и России. Родителями его были капитан Михаил Лукич Сомов и Аграфена Андреевна, в девичестве Стойкина. Судя по воспоминаниям Сомова, озаглавленным «Картины детства», семья была любящей, а детство счастливым. К началу XIX века род Сомовых уже не был ни богатым, ни влиятельным. Все, что родители могли дать сыну, – это хорошее образование. Он учился в пансионе у какого-то иностранца, затем в недавно открытом Харьковском университете. Орест окончил философский факультет и отлично знал как минимум два языка – французский и итальянский. В студенчестве, в 1816–1817 годах, он много печатался в журналах, которые издавал университет: в сатирическом «Харьковском Демокрите» и «Украинском вестнике», и это в основном были поэтические переводы.
Окончив университет, в 1817 году Орест уехал в Петербург, где почти сразу вступил в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств. Как пишет биограф Сомова Юлия Матвеева, ему составили протекцию земляки-харьковчане. Позже он вступил и в Вольное общество любителей российской словесности. Возглавлял его Федор Глинка, помощником при нем был Александр Измайлов, издатель журнала «Благонамеренный». Круг членов общества во многом совпадал с кругом авторов «Благонамеренного». Сомов стал печататься в «Благонамеренном» и в журнале, который издавало общество – «Соревнователь просвещения и благотворения». Скорее всего, именно в Вольном обществе Сомов познакомился с будущим декабристом Кондратием Рылеевым.
ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ЛИТЕРАТОР
В 1819 году Орест Сомов уехал в восьмимесячное заграничное путешествие в качестве секретаря князя Павла Петровича Щербатова, чье расстроенное здоровье заставило его взять отпуск, а после него просить отставки. Щербатов и Сомов уехали в августе 1819 года. Они побывали в Польше, во Франции, где прожили почти полгода, в Австрии, в Германии – и вернулись в мае 1820 года. Из путешествия Сомов много писал своим петербургским друзьям, и эти письма затем легли в основу его публикаций. Из Европы он привез огромный багаж литературных и театральных впечатлений, которыми рад был поделиться с «Соревнователем» и «Благонамеренным». А также просто человеческих впечатлений и наблюдений, которые впоследствии пригодились в работе над циклом повестей «Рассказы путешественника». После возвращения в Россию он начал печататься и в «Невском зрителе», но не как путешественник, делящийся впечатлениями, а как литературный критик.
В 1821 году он привлек к себе внимание читающей публики, раскритиковав Жуковского: Сомов признавался, что долго «восхищался многими прекрасными его произведениями... до тех пор, пока западные, чужеземные туманы и мраки не обложили его и не заслонили свет его». Советские критики один за другим повторяли мысль о том, что Сомов возмущается романтическим мистицизмом Жуковского, хотя основной мишенью его были именно «западные, чужеземные туманы и мраки» – против отечественных он ничего особенно не имел. И это видно, если посмотреть на его собственную прозу, где ведьмы летают на шабаш, оборотни шастают по селу, кикимора проказничает в доме. Сомов не был мистиком по убеждениям, а просто любил народные предания, легенды и страшные сказки, но романтиком он все-таки был, и странно ему было восставать против романтизма. А вот против «чужеземного» он восставал: «Истинный талант должен принадлежать своему отечеству; человек, одаренный таковым талантом, если избирает поприщем своим словесность, должен возвысить славу природного языка своего, раскрыть его сокровища и обогатить оборотами и выражениями, ему свойственными».
Впрочем, тогда, в 1821 году, Сомова сочли противником русского романтизма вообще и Жуковского как романтика в частности: выступление против основоположника едва только утверждающегося в литературе русского романтизма расценивалось как выступление против всего направления в целом.
Довольно скоро Сомов стал печататься едва ли не во всех выходящих в Петербурге журналах. Он стал одним из первых профессиональных литераторов. Тогда это еще было ново: писательство было благородным дворянским увлечением; превращать его в повседневный труд еще казалось делом почти предосудительным, почти низким. Боратынский в 1823 году в своей сатире «Гнедичу, который советовал сочинителю писать сатиры» проехался по «безмундирному» Сомову:
Признаться, в день сто раз бываю я готов
<...>
Сказать Измайлову: «Болтун еженедельный,
Ты сделал свой журнал Парнасской богадельней,
И в нем ты каждого убогого умом
С любовью жалуешь услужливым листком.
И Цертелев блажной, и Яковлев трактирный.
И пошлый Федоров, и Сомов безмундирный,
С тобою заключа торжественный союз,
Несут к тебе плоды своих лакейских муз.
Это чрезвычайно возмутило Пушкина, который прочел послание в списке и написал из Одессы Дельвигу: «Сомов безмундирныйнепростительно. Просвещенному ли человеку, русскому ли сатирику пристало смеяться над независимостию писателя? Это шутка, достойная коллежского советника Измайлова».
С.Д.П.
В Петербурге Сомов вслед за другими сотрудниками «Благонамеренного» стал вхож в литературный салон Софьи Дмитриевны Пономаревой – хорошенькой, легкомысленной, одаренной женщины. Муж смотрел сквозь пальцы на проделки своей жены, а иногда даже участвовал в ее проказах. Софья Дмитриевна царила в своем салоне, кокетничала, то приближала своих вассалов, то ввергала в немилость. Едва ли не каждый член ее кружка пережил острую и пылкую влюбленность в нее – и каждый верил, что в какой-то момент она была взаимной.
Сомов не на шутку влюбился в Софью Дмитриевну. Он писал ей письма, писал дневники; они сохранились, донося до нас его отчаянный голос из весны 1821 года: «Сейчас же я вижу, что вы, сударыня, хотели только подшутить над моей любовью и сделать смешными порывы бедного сердца, – какая награда! Напрасные старания, я любил вас, люблю и буду любить всегда; ни ваша суровость, ни ваши насмешки не угасят страсти, возрастающей с каждым днем, которая составляет мое мучение, мое наслаждение и которая иссякнет разве с моим последним дыханием»…
Софья Дмитриевна то дает ему надежду, то охлаждает равнодушием; то позволяет горячие поцелуи (правда, при открытых дверях) – то отстраняет прочь. В конце концов Сомов понял, что его чувство безнадежно. Уже к июню она к нему охладела, явно предпочитая другого – поэта Владимира Панаева.
В июне 1821 года в салоне Софьи Дмитриевны сложился литературный кружок «Общество любителей Словесности и Премудрости». «С.П.» – инициалы хозяйки. Сама она стала председателем и взяла себе прозвище Мотыльков, остальные члены общества тоже обзавелись прозвищами, похожими на фамилии героев в классицистской комедии: Измайлов был Басниным, Панаев, который писал идиллии, – Аркадиным. Сомову сначала дали прозвище Стрункин, но тут же переименовали в Арфина – так поэтичнее. В «Обществе» играли в буриме, писали стихи на заданные темы. Лучшие творения членов кружка должны были пополнять редакционный портфель «Благонамеренного».
В августе назрели перемены: Софья Дмитриевна, кажется, заинтересована была в том, чтобы члены кружка писали меньше альбомных мадригалов и больше серьезных литературных произведений – ее взбалмошной и творческой душе было мало салонных игр. Сомов тоже требовал серьезной литературы и отказа от тех кружковских правил, которые стесняли авторскую свободу, – в первую очередь от требования писать на заданные темы. Кружок переставал быть кружком и становился литературным обществом. Его переименовали в «Сословие Друзей Просвещения» (сокращенно С.Д.П. – опять-таки инициалы Софьи Дмитриевны). В его ряды влились новые члены: Павел Яковлев, брат лицеиста Михаила Яковлева, привел лицеистов Дельвига и Кюхельбекера – и дружного с ними обоими Боратынского.
И вот тут между старыми и новыми «друзьями просвещения», «измайловцами» с одной стороны и «лицеистами» – с другой, началась борьба – и литературная, и человеческая. Все трое новоприбывших очень скоро оказались влюблены в хозяйку. Все трое раздражали старых кружковцев – и свободомыслием, и посланиями друг к другу, где они воспевали любовь и вино, – все это казалось слишком вольным, неблагоразумным. «Благонамеренный» начал обстрел молодых поэтов эпиграммами – и если Дельвигу в них ставили на вид его сонливость, то Боратынскому, разжалованному в солдаты за подростковый еще проступок, – его унтерский мундир, а это были очень чувствительные для его самолюбия удары. Возможно, он счел автором анонимной эпиграммы Сомова – и отсюда его выпад против «безмундирного» оппонента.
А закончилась эта история грустно: Софья Дмитриевна умерла в 1824 году, «Сословие Друзей Просвещения» распалось. Но человеческие связи остались: Сомов стал постепенно сближаться с Дельвигом.
ДЕКАБРИСТЫ
Еще в 1822 году Кондратий Рылеев и Александр Бестужев, собираясь издавать новый альманах, попросили у лучших современных литераторов, и Сомова в их числе, что-нибудь для журнала. Альманах «Полярная звезда», собравший лучшие литературные силы, вышел в 1823 году и имел колоссальный успех. А Сомов почувствовал, что нашел не только единомышленников, но и хороших друзей. В 1824 году он стал помощником Кондратия Рылеева, руководителя канцелярии в правлении Российско-американской компании. Квартиру Бестужев, Рылеев и Сомов снимали вместе.
Литературная позиция Сомова оказалась довольно близкой позиции будущих декабристов – романтиков, ратовавших за национальное искусство. Свои эстетические взгляды он изложил в трактате «О романтической поэзии», который прочитал на заседании Вольного общества любителей российской словесности, а потом опубликовал в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения». Трактат оказался настолько популярным, что в том же, 1823 году вышел отдельным изданием.
Сомов в трактате упрекает романтиков – последователей Жуковского в том, что они отдаляются «от нравов, понятий и образа мыслей наших единоземцев», что «тоскливые немцеобразные рапсодии» их не могут остаться в народной памяти. Он утверждает, что русскому народу «необходимо иметь свою народную поэзию, неподражательную и независимую от преданий чуждых». А для этого надо обратиться к народной поэзии, к фольклору, к русской истории, надо воспеть национальных героев: «Русские утвердили славу отчизны на полях брани, мужи твердого духа ознаменовали ее летописи доблестями гражданскими, пусть же певцы русские станут на чреде великих певцов древности... Пусть в их песнях высоких отсвечиваются, как в чистом потоке, дух народа и свойства языка богатого и великолепного, способного в самых звуках передавать и громы победные, и борение стихий, и пылкие порывы страстей необузданных, и молчаливое томление любви безнадежной, и клики радости, и унылые отзывы скорби».
Так же близок к будущим декабристам он оказался и в своем отношении к «Горю от ума», которое широко разошлось в рукописях в 1824 году и так же широко обсуждалось. Как и декабристы, он в первую очередь заметил в Чацком идейно близкого человека. Чацкий, писал он, человек «чувствами благородными» и «душою возвышенной» «негодует на грубую закоснелость, жалкие предрассудки и смешную страсть к подражанию чужеземцам – не вообще всех русских, а людей некоторой касты».
Трудно сказать, знал ли он что-то о готовящемся восстании. Пожалуй, из всех русских писателей он ближе всех оказался к пятерке заговорщиков. Сразу после неудачной попытки восстания, после ареста Рылеева и Бестужева дома были обыски. Когда забрали бумаги Рылеева, у Сомова пытался укрыться Кюхельбекер. Сомов сказал, что придут еще за бумагами Бестужева, и не ошибся. Ночью 14 декабря 1825 года пришли за ним самим. В числе других арестованных его представили императору. Где вы служите, спросил тот. «В Российско-американской компании», – ответил Сомов. «Хороша собралась у вас там компания», – заметил император.
В официальном сообщении о событиях на Сенатской площади Сомов назван среди зачинщиков восстания. Некоторые декабристы (Трубецкой, Глебов, Оржицкий, Бригген) в своих показаниях сообщили, что он был членом тайного общества и присутствовал на Сенатской площади. Александр Воейков, давний литературный противник Сомова, в одном письме сообщал, что его «взяли с пистолетом в руке». Н.К. Островская, исследователь творчества Сомова, пишет: «Сохранилось интересное письмо секретаря Сената А. Оленина, в котором вторым зачинщиком «бунта» после Рылеева назван Сомов».
Более трех недель Сомов просидел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. На допросах он давал противоречивые показания: на первом сообщил, что знал о планах восстания, и назвал тех, кто был дома у Рылеева на последнем заседании. На втором допросе, через две недели, уже сказал, что о заговоре узнал только накануне событий. И добавил: «Связь моя с Бестужевым и Рылеевым была с самого начала и до конца совершенно литературная, и советов и сотрудничества от меня они требовали только по изданию «Полярной звезды»; иногда же читали мне литературные свои произведения». Бестужев в своих показаниях сообщил, что Сомов отношения к обществу не имел.
ИЛОТ
7 января 1826 года Ореста Сомова освободили из крепости по приказу императора, выдав ему «очистительный аттестат». Пока он был под арестом, его квартиру разграбили, работы у него не было. Дельвиг вспоминал, что Сомов, лишившись места в Российско-американской компании и всего имущества, не мог устроиться на государственную службу, поскольку даже не имел чина. Вряд ли он мог рассчитывать на хорошее место после заключения в крепости. При этом он считал своей обязанностью поддерживать любовницу Александра Бестужева, на которой через пять лет женился. Он решил зарабатывать на жизнь тем, что умел, – литературой.
В это время перестали выходить и «Соревнователь», и «Благонамеренный». Альманах «Звездочка», который должен был выйти вместо последнего выпуска «Полярной звезды», был остановлен в печати сразу после восстания. А в «Звездочке» должна была выйти повесть Сомова «Гайдамак» – одна из первых в русской литературе повестей на украинском материале, история о предводителе не то разбойничьей шайки, не то повстанческого отряда – благородном разбойнике Гаркуше, который грабит богатых панов и мстит господам за страдания тех, кого они обижают.
По сути, найти место можно было только у Булгарина и Греча, издателей «Северной пчелы» и «Сына отечества». Булгарина Сомов пока что числил союзником: еще до восстания он опубликовал у него в газете среди прочего критическую статью о «Полярной звезде», где говорил о патриотичности этого альманаха.
Викентий Вересаев в книге «Пушкин в жизни» пишет, что после 14 декабря Булгарин «сильно перетрусил»: «...он водил знакомство со многими из декабристов – Рылеевым, братьями Бестужевыми, Кюхельбекером. Все меры стал принимать, чтобы доказать свою непричастность. <…> Явился к нему журналист Орест Сомов, заявил, что бежал из Петропавловской крепости, и просил спасти. Булгарин запер его на ключ у себя в кабинете, помчался в полицию и сообщил о своем госте. Оказалось, однако, что Сомов просто подшутил над Булгариным. Он действительно был арестован и сидел в крепости, но выпущен «без последствий». За такую шутку Сомов отсидел три дня в крепости».
Булгарин знал, что Сомов сильно нуждается, и, может быть, потому не церемонился с ним, иногда даже обсчитывал его. Николай Греч, многолетний сотрудник Булгарина, рассказывал, что «Булгарин… трактовал их [своих сотрудников], как польский магнат служащих ему шляхтичей: то пирует, кутит, кохается с ними, то обижает их словесно и письменно, как наемников, питающихся от крох его трапезы. В числе этих несчастных илотов был Сомов. Нрава был он доброго и кроткого, человек честный и благородный, но совершенно недостаточный. По сотрудничеству в «Пчеле» получал он по четыре тысячи рублей ассигнациями в год за составление фельетонов, смеси и т.д. Вдруг Булгарин за что-то прогневался на него и завопил: «Вон Сомыча! Вон его!» И действительно, объявил ему отставку. Лишенный средств к существованию, Сомов предложил свои услуги Дельвигу».
Это было время альманахов. Сомов хотел издавать свой альманах, Дельвиг издавал «Северные цветы». Они решили объединить усилия. Двоюродный брат Дельвига, Андрей Иванович Дельвиг, вспоминал: «Появление Сомова было очень неприятно встречено в обществе Дельвига. Наружность Сомова также была не в его пользу. Вообще постоянно чего-то опасающийся, с красными, точно заплаканными, глазами, он не внушал доверия. Пушкин выговаривал Дельвигу, что тот приблизил к себе такого неблагонадежного и мало способного человека. Плетнев и все молодые литераторы были того же мнения. Между тем все ошибались насчет Сомова. Он был самый добродушный человек, всею душою предавшийся Дельвигу и всему его кружку и весьма для него полезный в издании альманаха «Северные цветы» и впоследствии «Литературной газеты».
С 1828 года Сомов начал публиковать в альманахах свои ежегодные «Обозрения российской словесности», переводы и повести. Названия его повестей, которые он публиковал под псевдонимом Порфирий Байский, говорят сами за себя: «Русалка», «Оборотень», «Киевские ведьмы». Эти истории полны народной бытовой магии. Но если другие романтики обычно старались дать своим историям о сверхъестественном материалистическое объяснение, то Сомов лишь иногда о нем заботился. Для него не важен «сеанс магии с разоблачением», для него важен, как пишет Н.Н. Петрунина, «дух народа, выражающийся в его поверьях и мифологических представлениях». Сомов, конечно же, не мистик, а просто старательный фольклорист и этнограф, который с удовольствием рассказывает небылицы серьезно. Впрочем, в «Оборотне» или «Сказках о кладах» появляется обаятельный юмор и авторский иронический взгляд на эти самые небылицы.
Гоголь продолжил и развил традицию, начатую Сомовым. И вот у него-то уже появился рассказчик, пасичник Рудый Панько, и возникла только намеченная у Сомова ироническая дистанция, появился неподражаемый гоголевский юмор. Повести Сомова совсем недурны сами по себе, но рядом с гоголевскими это «разыгранный Фрейшиц перстами робких учениц»: слишком резко, пестро, этнографично. Чаще всего это мрачные трагические истории с плохим концом: таковы и «Русалка», и «Киевские ведьмы», и «Бродящий огонь», и «Недобрый глаз», и «Купалов вечер»… Интересно, кстати, что Пушкин взял «Киевских ведьм» за основу своего «Гусара», но там, где у Сомова романтический ужас, у Пушкина – освобождающий смех.
У Сомова – в решающую минуту, когда муж готов ринуться за женой в печку, нагромождение кошмаров: ревущая буря, «пламенное, неистовое лицо и сверкающие глаза» молодой ведьмы, «человеческие кости и волосы, сушеные нетопыри и жабы, скидки змеиной кожи, волчьи зубы, чертовы пальцы, осиновые уголья, кости черной кошки»… Тут и поднятые дыбом волосы, и хрупающие в суставах кости, и исступление ума… А у Пушкина вместо этого – веселая и лихая строфа:
Кой чорт! подумал я: теперь
И мы попробуем! и духом
Всю склянку выпил; верь не верь –
Но кверху вдруг взвился я пухом.
Отношения между произведениями Сомова и Пушкина, Сомова и Гоголя – сложнее, чем идея, что один написал первым, а второй пошел по следам и заимствовал. Все они заинтересованно читают друг друга, подхватывают интересное – будто пасуют друг другу мячи, загораются друг от друга идеями. Гоголь в 1829 году писал матери: «Здесь так занимает всех все малороссийское»; кажется, он и взялся за «Вечера на хуторе близ Диканьки» не только потому, что скучал по родным краям – но и потому, что читал Сомова и подхватил его идею на лету. А потом уже Сомов подхватывал идеи у Гоголя, вдохновляясь его прозой. А в «Романе в двух письмах» у Сомова есть прямая отсылка к «Евгению Онегину». Его персонаж указывает в письме другу: «...прочти в пятой главе «Онегина» от 25 до 44-й станцы – и поверь мне на слово, что храмовой праздник в доме будущей моей тетушки Стефаниды Васильевны немногим отстал от именинного пира в доме Лариных». А вместе с тем сомовский роман очень близок к пушкинскому «Роману в письмах», который был опубликован только в 1857 году, когда и Сомов, и Пушкин уже умерли. И, конечно, «Роман в двух письмах» очень похож на «Барышню-крестьянку» – и своим усадебным уютом, и счастливым концом. В прозе Сомов бывает похож и на Пушкина, и на Гоголя – но так, как похожи «Жигули» на гоночную машину: и то, и другое, несомненно, автомобиль, но это очень разные автомобили. Пересечений в творчестве Сомова и Пушкина специалисты находят очень много, и это свидетельство не столько заимствований, сколько одновременной работы в одном направлении, сходства мысли, эстетических критериев, творческого метода.
А молодого Гоголя Сомов, скорее всего, встретил в украинском землячестве в Петербурге. И даже откликнулся доброжелательной рецензией на незрелую и неудачную юношескую поэму Гоголя «Ганц Кюхельгартен», в которой разглядел отпечаток таланта.
ПЛОХОЙ СЧЕТЧИК
В 1830–1831 годах Дельвиг и Сомов вместе издавали «Литературную газету». Когда ее закрыли из-за публикации стихотворения Делавиня, а Дельвигу запретили занимать редакторский пост, открыть ее оказалось возможно только при условии, что редактором станет Сомов. Он и здесь оказался третьим. Не третьим лишним, а третьим неравным: Рылеев, Бестужев – и Сомов; Пушкин, Дельвиг – и Сомов. Впрочем, в «Литературной газете» Пушкин и Сомов были ближайшими сотрудниками – в начале издания их было всего двое; некоторые редакционные статьи, написанные Сомовым, приписывали Пушкину, настолько сходны их позиции.
В 1831 году умер Дельвиг. Сомов был ошарашен этой смертью. Пушкин писал Плетневу: «Бедный Дельвиг! помянем его «Северными цветами» – но мне жаль, если это будет ущерб Сомову – он был искренно к нему привязан – и смерть нашего друга едва ли не ему всего тяжеле». Новый выпуск «Северных цветов» действительно был задуман как «тризна по Дельвигу» – и в помощь его семье. Однако недавно женившийся Пушкин был занят семейными хлопотами, а Сомов заболел. Альманах долго не выходил, к декабрю 1831 года отпечатали 1200 экземпляров, из них 500 никак не поступали в продажу. Альманах не принес ожидаемой прибыли, Сомов запутался в денежных расчетах и оказался должен 3 тысячи рублей, которые никак не мог возместить, – а кроме этого, с ним рассорился и Пушкин, и пушкинское окружение.
Рассчитаться за «Северные цветы» Сомов пытался до самой смерти – об этом и его последнее письмо Пушкину, написанное в январе 1833 года: за расчетами следует признание: «Я всегда был плохим счетчиком, особливо в своем деле. <…> Покойный Дельвиг знал мою арифметическую бестолковость, и потому все счеты принимал на себя. Одни faux-frais [мелкие расходы] всегда очищали у меня карман до копейки». Сомов принимал на себя не только всю вину, но и все финансовые обязательства, весь «дефицит», «ибо конечно в нем никто кроме меня не виноват». Осложняло его положение то, что он постоянно болел, и ему надо было кормить семью. Женился он примерно в 1830 году. О жене его мало что известно: она была украинкой, ее звали Марией Леонтьевной. 30 июля 1831 года родился сын Николай, о котором Сомов иногда пишет друзьям: «Малый добрый, только шумлив не в меру, ибо мера его очень коротка: мальчик с пальчик, о котором говорится в Русских сказках», «знает и любит меня столько, сколько дивный инстинкт родственный допускает сие в крошке, коей исполнилось едва три месяца на днях; пробудясь ночью и увидев меня сонного он вдруг потянулся ко мне с каким-то душевно радостным: ах! а!»
Больной, рассорившийся со своими друзьями, вновь оставшийся в литературном одиночестве, Сомов вынужден был искать работы у Булгарина, с которым не так давно расстался, казалось бы, навсегда, и Воейкова – издателя «Литературных прибавлений к «Русскому инвалиду», его давнего недруга. И тот, и другой нещадно бранили его печатно, но знали, что он отличный работник и что он очень нуждается. Ему приходилось заниматься мелким литературным трудом, писать редакционные статьи, не выражавшие его взглядов и публиковавшиеся без подписи – все это не приносило ни славы, ни денег, ни удовлетворения. Николай Греч, второй издатель «Северной пчелы», заметил: «Беспрерывные письменные работы, не по вкусу и не по выбору, а по необходимости и по требованию других, отвлекли его от самостоятельных произведений, потемнили его воображение, иссушили телесные силы, расстроили здоровье и в цвете лет низвели в могилу».
К началу 1833 года Сомов выплатил первую тысячу за «Северные цветы» и еще оставался должен две. «У меня все больны, – писал он Пушкину в последнем письме, – о себе уже и не говорю, это письмо пишу я целую неделю; поминутные вертижи [головокружения] в голове и блестки в глазах не дают мне заняться и четверти часа сряду. Беда человеку семейному, обязанному кормить себя и семью свою из трудовых денег занемочь и быть несколько времени неспособным к работе. Сверх моей хронической, вновь измучившей меня болезни, рифмующей с древнею ге[роид]ой, с прошедшей недели на меня напал грипп со всеми своими любезностями».
В мае 1833 года он умер, не дожив до 40 лет. Жена забрала ребенка и уехала к его родителям на Украину, не оставив никаких распоряжений по поводу его литературного наследия.
Он так и остался – на полях великой русской литературы, в выходных данных журналов, в примечаниях к биографиям. А его собственные биографии в Интернете иллюстрируют чужим портретом – может быть, потому, что никому в свое время не пришло в голову заказать художнику его портрет.
Но читатели с удовольствием добираются до его киевских ведьм и русалок, а литературоведы пишут о том, что он стоял у истоков и романтической, и реалистической русской прозы, и обсуждают его вклад в развитие критики и журналистики. Ведь никакая большая литература непредставима без тех «литературных илотов», о которых не слагают легенд, не рассказывают анекдотов, которым не ставят памятников. Однако именно они делают среду и создают тот воздух, в котором только и можно дышать и творить.